Александр Зорич 
Танцы втроем

Повести – 

Александр Зорич
Танцы втроем

ГЛАВА 1

6 мая, 12.30 

В дежурной части было, как обычно, накурено. Лейтенант Симакин, которого сослуживцы знали в общем как человека непьющего, но если уж пьющего, то пьющего беззаветно, поэтически и беспробудно, всю смену старался дышать "про себя", плотно стиснув зубы и деликатно втягивая воздух носом, как в какой‑нибудь экзотической дыхательной практике загадочного и дремотного Востока, где все мужчины – йоги, а женщины – гейши. Или чуть иначе: все мужчины – ушуисты, а женщин просто нет за ненадобностью. По крайней мере, так смотрелся пресловутый Восток сквозь стекла кинескопов и зарешеченных окон райотдела.
Со вчерашнего вечера Симакин протрезвел лишь отчасти. Звуки и запахи внешнего мира воспринимались им с некоторым запозданием. Полуденный кофе, который варился в соседней комнате, был им в первый раз за много дней упущен, поскольку по правилу "кто поспел – тот и съел" он доставался всегда трем из шести милиционеров дежурки. Это неизбежно следовало из размеров джезвы (двести пятьдесят грамм), которую из‑за этого называли чакушкой и из‑за этого же традиционно соображали на троих. Второй раз кофе не варили – экономили.
Симакин также не услышал (а точнее, не осознал), как сержант Рында ("Вот такая флотская фамилия", – гордо подтверждал сержант любому переспросившему; переспрашивали все), выдувая белесую поземку с глянцево‑черной кофейной поверхности, пробасил: "А лейтенанту нашему – шиш; он своих чакушек вчера, похоже, нахватался под горлышко". Поэтому Симакин не зря сомневался в эффективности предпринятых мер маскировки (к которым, помимо йогинского дыхания, относились жвачка "Дирол" и туалетная вода с броским, но всегда ускользающим из памяти названием).
На телефонные звонки он тоже реагировал с запозданием. Бабушка, которая не могла попасть домой по причине утери ключей, дозвонилась только с третьего раза. Выслушав ее долгие, сбивчивые, невнятные объяснения, Симакин в ответ так же долго и невнятно пытался втолковать ей, что подобного рода происшествия выходят за рамки компетенции ("копотенции" – наконец‑то выговорил Симакин) правоохранительных органов и подлежат копотенции ЖЭК'а или, еще лучше, какого‑нибудь ловкого пацана, который пролезет к ней в квартиру через соседский балкон. Бабушка не понимала, о каком Жене говорит Симакин и какому пацану она сможет доверить кошку, которая томится с утра без молока и селедки. "Довели страну до ручки", – резюмировала бабушка и наконец отстала.
Симакин со скукой вперился в огромную карту района, висевшую прямо перед ним. Если бы он умел рисовать, то смог бы по памяти нарисовать ее всю с каждым последним деревом, гаражом, со всеми бабушками и кошками, которых, разумеется, на карте не было, но которые жили в ней и постоянно чего‑то хотели от Симакина. Симакин от них не хотел ничего. Симакин хотел пива.
Прошло шесть часов дежурства и за все это время не случилось ровным счетом ничего примечательного. Ни бомбы в школе, ни разбойного нападения на "Мерседес" какого‑нибудь эспэшного главбуха. "Оно и не удивительно, – меланхолично подумал лейтенант, – май, воскресенье, фирмы закрыты, народ сажает картошку, малолетние преступники целый день смотрят мультяшки про Тома и Джерри. В новых районах бухают, если только есть деньги, и весь мордобой начнется вечерком, но только меня уже здесь не будет и разгребать это все придется Саше. Или Володьке – хоть убей не могу запомнить этот график."
– …товарищ лейтенант, телефо‑он! Возьмите наконец! – Рында орал уже вторую минуту, клича лейтенанта то господином, то товарищем. Пятьдесят на пятьдесят, потому что прежнее уставное обращение вроде бы устарело, но новое еще вроде бы не утвердили.
– Дежурный на проводе! – гаркнул Симакин, сердясь и на себя, и на Рынду, и на пропущенный кофе, который он унюхал только сейчас, спустя полчаса после того, как помыли чашки.
– Милиция? – громко и уверенно переспросил мужской голос.
– Милиция, милиция, назовите себя, – раздраженно ответил лейтенант в предвкушении очередной ерунды.
– Дмитрий Силин, адрес…
Лейтенант, механически занося время, имя и координаты в журнал, удивился почти армейской точности и обстоятельности, с которой потерпевший (обычно все‑таки звонят потерпевшие) выдал всю необходимую информацию. Так пишут в протоколах, но почти никогда не говорят живые люди, у которых в поезде украли штаны с бумажником или угнали из‑под окон новенький "BMW". А голос принадлежал явно человеку, у которого скорее всего увели именно "BMW", человеку из разряда как раз эспэшных главбухов.
– Убита моя соседка по лестничной клетке, Марина Рубина, – к полной неожиданности лейтенанта сказал Силин.
– Та‑ак, разберемся, – довольно глупо протянул Симакин. И, спохватившись, сообразил, что по его опыту, да и вообще по всем правилам, сообщения об убийствах надо принимать в особенной непробиваемой деловой манере. Только так зачастую удается удержать того, на другом конце трубки, от истерики, от бегства, да мало ли от чего? Часто ведь звонит и сам убийца.
– Разбираться не придется, – спокойно ответила трубка. – Я знаю убийцу.
– Фамилия, имя, – потребовал лейтенант.
– Михаил Гретинский, водит пятые "Жигули", цвет "мокрый асфальт", номер такой‑то. Убил Марину выстрелом из пистолета и скрылся.
Сразу вслед за этим в трубке раздались короткие гудки.
"Что за дрянь этот "мокрый асфальт" для "Жигулей", – пронеслось в голове у Симакина.
Узнав о происшедшем, дежурная часть заработала быстро и слаженно, как автомат Калашникова. Данные пошли оперативникам, в дорожную милицию, в скорую помощь. Семь минут восемнадцать секунд. Все. Входит медведь – выходит медведь. Откуда‑то из города поступила порция информации, была переварена дежуркой и ушла дальше, в форме других телефонных звонков, переговоров, потрескивания раций.
Может быть, они никогда больше не услышат фамилий Силин, Гретинский, Рубина. Может быть, это им интересно, а может и вовсе нет. Может быть, прочтут заметку в криминальной хронике. Их участие в деле номер эн закончилось раньше, чем рука следователя превратила загадочное эн в конкретные будничные цифры. Как обычно.
Уверенный, что два раза снаряд в одну и ту же воронку не попадает и что в ближайшие десять минут звонков, по крайней мере такой важности, не будет, Симакин пошел ставить кофе.
– Андрюша, так нечестно, – протянул равный званием и, следовательно, облаченный правом на "Андрюшу" Бочкарев.
– Честно‑нечестно… Тут человека убили, а он кофе жалеет, – отмахнулся Симакин.

***

6 мая, 13.03 

Старший следователь Владимир Кононов только что провел блестящую комбинацию и, предвкушая сладостное зрелище заматованного белого короля, быстро нажал на кнопку часов. Время противника пошло.
Пельш, остервенело обхватив вихрастую голову руками, углубился в изучение позиции. Позорная капитуляция была неминуема. Бесстрастная, как сама механика, стрелка шахматных часов уже коснулась красного флажка.
Кононов, беззаботно посвистывая, демонстративно глядел по сторонам. На любое движение противника реакция была предусмотрена, отмерена, взвешена.
В прихожей зазвонил телефон.
Кононов пошел поднять трубку, оставив Пельша пожинать плоды своей гениальной шахматной мысли.
"Кононов… Понял, товарищ полковник… Слушаюсь, товарищ полковник… Одну минуту, за ручкой схожу…"
Он быстро прошел мимо согбенного противника к секретеру, взял бумагу и ручку, и вернулся к телефону.
"Записываю… Как‑как? С‑и‑л‑и‑н? Льва Гумилева? Да, понял… Все, еду, товарищ…"
Вернувшись и встретив невиннейший взгляд своего противника, Кононов с особым цинизмом выругался.
– Партия отложена. Ни к кому, понимаешь ли, Жеглов не может дозвониться, кроме как ко мне.
– Мда‑а‑а, – с притворным разочарованием протянул Пельш, – работа‑а‑а. Но насчет Лены, надеюсь, договор в силе? – Быстро спросил он.
– Да конечно, ловелас ты дешевый. Я еще позвоню, но, думаю, до десяти можешь меня не ждать. Чистое белье сам знаешь где. Сметанка в холодильнике, – бросил Кононов, уже завязывая шнурки.
Пельш ответил ему громогласным ржанием.

***

6 мая, 13.30 

Михаил вел машину осторожно, как партнершу в знойном аргентинском танце – плавно, изящно обходил выбоины, галантно притормаживал перед "зебрами", на вторую полосу не лез, хотя набитый автобус с кучей навьюченных фазендейро перед ним давал максимум сорок, ну, может, сорок пять. Михаил, конечно, мог ударить по газам, мог без особых проблем держать в городе скорость за восемьдесят. Водил он отлично, почти так же хорошо, как и танцевал, как умел нравиться женщинам – но зачем нестись, сломя голову, когда нестись некуда? Зачем нестись, когда сейчас нужно быть предельно собранным, когда все нужно как следует обдумать, взвесить, покурить?
В пачке болталась последняя сигарета. С мысленной улыбкой он вспомнил, как Марина посвящала его в эту непростую премудрость – курить за рулем, чувствуя себя так же раскованно, как и в постели. Ему было двадцать три, ей, пожалуй, восемнадцать. Возраст женщины, такой женщины как Марина – всегда восемнадцать. "Будь естественен, и все, – говорила Марина, – больше не нужно ничего. Все остальное возникает из ничего, из тебя".
"Что же возникает из меня сейчас?" – Думал Михаил, с облегчением наблюдая, как поворачивает автобус, в котором раздражала не столько медлительность, сколько прямо‑таки ветхозаветная грязнота бортов.
Михаил, вслед за Мариной, не терпел совок именно из‑за замусоленности, серости, обветшалости.
"Что? Чудовище молчания? Убийца или тот, кто хуже убийцы? Я еду из свершившегося ниоткуда в безвестное никуда, я в ужасе, но сигарета не дрожит в моих пальцах, я естественен?"
Повернув к себе зеркальце, Михаил увидел странную маску. Такие лица у мертвецов, наверное, у смертников, у тех, кто полчаса назад потерял любимую женщину.
"Или это верх извращенности, поцелуй с дьяволом, я, наверное, должен был бы рыдать, биться в конвульсиях, вогнать машину в первый же встречный КАМАЗ или в грязную жопу того автобуса?"
Сигарета обожгла пальцы. Громыхнув на канализационном люке, "Жигули" дернулись вправо. Михаил, напрочь позабывший о дороге, понял, что вся его неторопливая езда – чистейшей воды истерика, загнанная вглубь, и если немедленно не позвонить в милицию, то он все‑таки убьется даже если будет ехать со скоростью самого ленивого пешехода.
Некоторое время он ехал, поглядывая по сторонам в поисках телефона. Дважды ему удалось уговорить себя в том, что никуда не дозвонишься из телефонных кабин, в которых выбиты все стекла и издалека видно полное отсутствие трубок.
Наконец он остановился и, выходя из машины, отметил, что в этом месте никогда раньше не был. Развороченная стройкой земля, катушки из‑под кабелей, невзрачные двенадцатиэтажки, жестяная коробка троллейбусной остановки. Поблизости – никого, и это главное, потому что предстоящий разговор плохо согласовался с присутствием на остановке мамы с детишками или мужика с газетой. В драме не место мужикам с газетами.
Михаил снял трубку, в глубине души надеясь встретить глухое молчание или непролазный частокол коротких гудков. Нет, автомат работал.
За спиной заскрипели тормоза, хлопнули двери, раздался быстрый топот. Михаил обернулся.
Большой РАФ припарковался нос к носу с его "Жигулями". Сзади машину блокировали такие же "Жигули", по виду штатские, но за рулем виднелся человек в погонах. Шестеро других, в неуклюжих бронежилетах цвета "хаки", держали его под прицелом коротких автоматов. Лиц не видно под натянутыми вязанками с круглыми прорезями для глаз.
– На землю! Лечь на землю, руки за голову! – Проорали в мегафон из РАФа.
– Я, я не убийца! – сказал Михаил, обращаясь зачем‑то к ближайшему из омоновцев.
Поскольку подозреваемый по делу Марины Рубиной Михаил Гретинский выказал при задержании неповиновение властям, он был бит по почкам и доставлен в следственный изолятор в наручниках в бессознательном состоянии. На всякий случай.

***

6 мая, 13.30 

Дело мне не понравилось с самого начала.
Когда вместе с сообщением об убийстве вы получаете исчерпывающую информацию о преступнике, то, если это только не кровавая и идиотическая семейная резня, можете быть уверены: вас водят за нос.
Впрочем, если верить этому загадочному всезнающему соседу, убийца – муж, то есть дело подходит как раз под статью семейных. Ревность? Деньги? Что еще есть в этом мире кроме денег и ревности? Случайность.
Я тысячу раз обещал себе не думать о деле до прибытия на место преступления. И, конечно же, тысячу раз нарушал взятое обязательство. Поэтому, заходя в подъезд на редкость ухоженного девятиэтажного дома, построенного явно по индивидуальному проекту, у меня в голове, помимо собственной воли, сложилась достаточно полная картина преступления, отягощенная, вдобавок, невероятными подробностями.
Муж потерпевшей, вернувшись раньше времени из командировки, застает ее в постели с соседом. После отвратительной сцены (не исключено рукоприкладство) муж извлекает из стола тяжеленное пресс‑папье (я с детства никак не мог отделаться от образа именно пресс‑папье как самого чудовищного и бездушного орудия убийства; помню свое изумление, когда предмет моих детских криминальных переживаний на вес оказался легче футбольного мяча), оставшееся в наследство от прадедушки, современника Достоевского, и готовится обрушить всю его мощь на соседа. Жена, в слезах, с криком "Не надо!" встает между ним и любовником. Удар. Муж, потрясенный содеянным, быстро покидает место преступления. Сосед, который со всех сторон, кроме этической, совершенно невиновен, и, к тому же, стремится как можно скорее избавить себя от подозрений, звонит в милицию.
Шутки шутками, но схема была недурна.
Во‑первых, вполне удовлетворяла требованиям рациональности и экономичности. Не привлекая никаких посторонних мотивов и действующих лиц, она создавала превосходный механизм убийства. Такие хорошо известны в нашей практике: со времен Отелло случаются они довольно часто и, думаю, будут случаться, пока существует род человеческий.
Во‑вторых, позволяла быстро и непротиворечиво оправдать точность сведений об убийце. Естественно, что любовник знает о муже довольно много. По крайней мере, как правило больше, чем муж о любовнике.
В‑третьих, и главное. Дело мне не понравилось с самого начала, с первых слов нашего Жеглова. Не знаю, почему. И своей схемой я пытался как‑то заглушить, подавить, задвинуть подальше, на второй план гнетущую глухую тревогу, какая иногда подступает промозглыми ноябрьскими сумерками.
Я секунду помедлил перед девятиэтажной серой громадиной сталинской эпохи и, с трудом поборов желание перекреститься, вошел в подъезд.
Лифт в доме по улице Льва Гумилева восемь являлся грубой позднейшей вставкой в первоначальный замысел строителей и архитекторов и вставка эта была, как это обычно случается со вставками, не из самых удачных. Узкий, маленький и похожий на поставленный вертикально гроб лифт мне поначалу не понравился, но делать было нечего и я нажал на кнопку восьмого этажа.
Был май, половина второго, ослепительно цвели яблони и в лифте, вопреки ожиданиям, терпко пахло не то фиалками, не то французской туалетной водой.

***

6 мая, 13.38 

Криминальный боевик с Мелом Гибсоном немыслим без такой сцены: дом, набитый полицейскими в куртках "Los‑Angeles Police", фотоблицы, желтые ленты, судмедэксперты, комиссар полиции (у американцев – почему‑то в звании лейтенанта) и двое специальных агентов, жрущих пиццу над аккуратно окровавленным телом. Если даже очень тщательно пересчитывать всех присутствующих, обязательно собьешься на втором десятке. Это Америка глазами Голливуда.
Один‑единственный участковый, мнущийся час перед дверью потерпевшей в ожидании всех остальных – это Россия, представшая моим глазам, когда я вышел из лифта на седьмом этаже.
Представившись и выяснив, что до моего появления здесь не произошло ровным счетом ничего и в квартиру он проникнуть не пытался – только настойчиво звонил в дверь – я достал из кармана носовой платок.
Чистый носовой платок в нашей работе важнее любых пистолетов, подслушивающих устройств и дедуктивных методик.
– Хорошо, сержант. Пора посмотреть, с чем мы имеем дело.
Дверь, как я и думал, оказалась незапертой.
Переступив порог, я сразу понял, что Силин не лгал. Кисловатая пороховая гарь, которую невозможно спутать ни с чем, ударила в ноздри. В огромном зеркале отразились наши напряженные лица.
Квартира была совершенно несоветская. Все внутренние перегородки были убраны и мы, выйдя из тупичка прихожей, сразу оказались в огромной комнате, заставленной мебелью в хаотическом беспорядке. Люстры не было, зато по стенам висело множество бра, а на полу в самых неожиданных местах стояли торшеры. На дальней стене висела огромная картина – несколько мужчин и женщин, выполненных в нарочито грубой манере, танцуют, взявшись за руки. Красные на синем фоне.
Толком не знаю почему, но я в чужой квартире – и при обыске, и при визите к друзьям – всегда начинаю с нежилых помещений.
Осмотрев ванную, где вместо собственно ванной‑лохани, которой не было, стояла импортная ослепительно белая душевая кабина, стиральная машина и шкафчик, достойный украсить любую презентацию фирмы "Орифлейм", заглянув в туалет, побывав на кухне, мы не нашли ничего. Ничего, достойного служебного внимания.
В комнате, производившей впечатление настоящего лабиринта из‑за цветастых ширм, расшитых на китайский манер драконами и какими‑то одноглазыми персонажами, мы осмотрели каждый уголок и я уже начал надеяться, что, возможно, хозяйка (или ее муж) пару раз стрельнула ради развлечения холостыми и, по рассеянности забыв запереть за собой дверь, пошла в гости к подруге. А муж уехал на рыбалку.
То, что не хочешь увидеть, всегда замечаешь последним.
Я остановился в самом центре комнаты, засунув руки в карманы и тупо вперившись в черную глубину экрана новенького компьютера, занимавшего неприметное место в углу. Компьютер, кстати, был включен – в самой нижней строке экрана светилась надпись "97% wiped". Спустя некоторое время появилось: "98% wiped". Я покачался с носков на пятки. Машинально полез за зажигалкой. "Где же тело? Тела нет – дочь устроила банкет", – вертелось в голове ни к селу, ни к городу.
– Товарищ следователь!
Я пошел на неузнаваемо изменившийся голос невидимого сержанта.
Самая большая и плотная ширма, принятая мною за настенный гобелен, скрывала обширную нишу, полностью занятую огромной кроватью. Рядом с кроватью, небрежно брошенный, лежал на боку большой целлофановый пакет, из которого высыпались и раскатились по полу несколько ярких апельсинов.
Крови было много.
Крови было так много, сколько может вытечь из красивой, здоровой, преуспевающей гражданки Марины Рубиной, тридцати пяти лет, через четыре проникающих пулевых ранения в затылок.

***

6 мая, 13.50 

Позвонив в Управление и подтвердив сообщение Силина, Кононов помедлил и, махнув рукой, набрал свой домашний номер. В трубке озорно подвывали длинные гудки. Перенабрал еще два раза. Результаты те же. Предусмотрительный Пельш выключил телефон. "Я тут над мертвой женщиной, а он там над живой", – философически подумал Кононов, расхаживая по квартире с радиотрубкой, аккуратно обернутой носовым платком.
На красной пластмассе наверняка водились интересные "пальчики", наверняка, и надо было относиться к ним со всей возможной предупредительностью.

***

6 мая, 13.56 

Когда человек занимает выгородку площадью шесть квадратных метров в рабочем общежитии, осмотр его личных вещей едва ли отнимет много времени. Квартира‑комната Рубиной более походила на престижный мебельный салон и занимала площадь никак не меньше восьмидесяти метров. Судя по всему, либо сама Рубина, либо (и это вероятнее всего, ведь делать по‑настоящему большие деньги у нас в стране, несмотря на вялые призывы к эмансипации, остается прерогативой мужчин) ее муж занимались весьма крупным и прибыльным бизнесом. А где прибыльный бизнес, там и мафия, каковая азбучная истина известна любому ребенку эпохи Голливуда.
Что же искать? Искать надо все. Но, прежде чем искать, нужны были понятые, протокол и все прочие формальности. Нужно было, в конце концов, снять все "пальчики" и, пока тело на месте, сделать кучу фотоснимков, а эксперты пока не ехали.
Из ванной после десятиминутного отсутствия вышел бледный сержант. На его мокром лице с легкостью читались все переживания молоденького пацана, который первый раз в жизни увидел настоящий труп. Мне волей‑неволей доставалась роль бывалого, хотя на самом деле и в моей практике отнюдь не на каждый день приходятся застреленные женщины.
Я принял соломоново решение.
– До приезда всех остальных нам здесь пока делать нечего, сержант. Вызовите еще кого‑нибудь из отделения, пусть постоит на дверях, а мы пойдем поговорим с соседом.
Пока сержант разговаривал с каким‑то Михалычем, я тоже сходил умылся, еще раз невольно восхитился ванной, где на стенах весело плескались нимфы и дельфины и, просидев пять минут в неловком молчании со своим случайным напарником в ожидании наряда из отделения (которое, оказывается, находилось в соседнем доме), мы ушли.

***

6 мая, 13.59 

В дверь позвонили.
Странно, неужели Аня позабыла ключи? Или соседи? Хорошо, если это будет та поразительно красивая женщина, которая ходит с гибким молодым человеком. Аспирин, молоток, чем я еще могу быть полезен?
Силин вздохнул. В свои неполные сорок Силин мог смело констатировать: кроме аспирина и молотка он вряд ли мог чем‑либо послужить такой шикарной женщине, такой фемине, как Силин называл ее про себя.
Зарплата, которую не платят, дочь, которой ты безразличен, жена, которая тебя презирает.
И все‑таки, все‑таки. Ведь в лотерее судьбы на миллион пустышек иногда приходится один счастливый билет. В конце концов, лысина ведь тоже по‑своему привлекательна. Сексуальна. Все папы римские были плешивцами – и ничего.
Звонок повторился – долгий, переливчатый, настойчивый. Так звонят женщины, которых обуревает мигрень. Еще миг – и она упадет без чувств, еще миг – и аспирин будет бессилен.
Силин засуетился. На бритье времени не было, да и лезвия закончились – спохватился он уже в ванной. Пиджак, пиджак, где этот проклятый пиджак?
"Иду!" – крикнул он, торопливо застегиваясь.
Два раза щелкнул верхний замок. Один раз – нижний. Звякнула цепочка.
За дверью стояли двое.
– Гражданин Силин?
– Да, пятьдесят восьмого года рождения, – механически пробормотал Силин, зачем‑то краснея.
– Старший следователь уголовного розыска Владимир Кононов, – представился молодой плечистый парень, протягивая раскрытое удостоверение.

***

6 мая, 14.04 

– Итак, вы утверждаете, что в милицию не звонили?
– Нет, упаси боже, зачем?
– В диапазоне между двенадцатью и часом? Нет?
– Нет же, нет.
– Хорошо. Есть кто‑нибудь, кто мог бы подтвердить ваши слова?
– Да, Аня.
– Ваша жена?
– Дочь.
– Она сейчас дома?
– Нет, гуляет. С ребятами.
– Так, с ребятами. Скоро вернется?
– Ну, не знаю, часов в одиннадцать. А что? Она что‑то натворила?
– Гражданин Силин, ваша дочь нужна нам, чтобы подтвердить факт вашей непричастности к телефонному звонку в милицию. Ясно?
– Да, ах, да‑да, конечно, простите.
– Вы могли бы объяснить товарищу старшему сержанту как ее разыскать?
– Да, она скорее всего на стадионе за сто восьмой школой, ее из нашего окна зимой видно, когда нет зелени. Они сидят там на таких врытых в землю покрышках разноцветных, знаете?
– Вы сказали "скорее всего". А если ее там нет? Может, вы дадите телефон ее ближайшей подруги или, ну, друга. Сколько ей?
– Пятнадцать на днях. Или, подождите‑ка…
– Хорошо, хорошо, в конце концов сейчас это не так уж важно. Так у вас найдутся их телефоны?
– Вряд ли. Сейчас мы, родители, почти ничего не знаем о жизни своих детей.
– Ладно. Сержант, вы знаете место, о котором говорит гражданин Силин?
– А как же. Вечно там костер до небес, петардами балуются, бутылки бьют. В неделю по три привода в детскую комнату.
– Хорошо. Сходите туда и, если Ани, Ани Силиной, запомните, там нет, то расспросите ребят и поделикатнее. А то знаю я вас.
– Слушаюсь.
– Разыщите обязательно, сержант.

***

6 мая, 14.12 

Силину я в целом верил. Может ли такой балбес быть замешанным в убийстве? Правильно, товарищи. Не может.
Поэтому показания его дочери были мне, по большому счету, до лампочки. Сержанта я отправил за ней лишь затем, чтобы он, во‑первых, как следует проветрился – после встречи с Мариной Рубиной я бы, признаться, и сам не отказался бы от двух недель в Сочи – а, во‑вторых, мне было просто необходимо поговорить с Силиным наедине. Тогда он будет поспокойнее и, надеюсь, пособраннее, поскольку явно принадлежит к той породе людей, на которых милицейская форма действует абсолютно деморализующе.
Я сижу на квартире у гражданина Силина, пью с ним бледный чай, смотрю как он нервно вертит в руках коробок спичек.
– Вы были знакомы со своей соседкой?
– Что?
Испуг и недоумение в глазах.
– Пожалуйста, соберитесь и не волнуйтесь. Все в порядке.
– Хорошо. Да нет, я, собственно, не волнуюсь. Просто, видите ли, все это так неожиданно. Сидишь дома, как в этом анекдоте, знаете, никого не трогаешь… – он попытался улыбнуться.
– Да, знаю, знаю, – я, в свою очередь, улыбнулся широко и ободряюще, что далось мне с большим трудом. Перед глазами стояло, точнее, лежало тело с напрочь развороченной головой. – Так вы были знакомы со своей соседкой? Это не допрос, просто от ваших ответов зависит успех моей работы.
– Да нет, куда там – знаком. Я здесь двадцать лет живу, а толком никого не знаю.
– Но вы пересекались с ней в подъезде, в лифте, на автобусной остановке?
– На остановке? Что вы! Она была не из тех, кто ездит в нашем, гхм, общественном транспорте.
Я неторопливо прихлебнул чаю и так же неторопливо вернул чашку на блюдце. Я будто бы снова почувствовал запах пороха – запах смерти, быстрой и легкой, пятьсот метров в секунду, одиннадцать грамм.
– Вы сказали "была". По вашему мнению, с ней что‑либо случилось?
– Простите, но это ведь вы, кажется, сказали, "была". Знаком ли я с ней. Был. Полагаю, что, будь с ней все в порядке, вы бы так не говорили.
Вот так да. Не такой уж он и балбес. Впрочем, я сам хорош, ох хорош. Совсем обалдел – ни черта за собой не слежу. Но все‑таки странно, с виду он такой рассеянный – и тут на тебе.
При плохой игре остается надеяться на хорошую мину. Я резко посмотрел ему в глаза и несколько секунд пристально вглядывался в их неглубокую голубизну.
– Глупо, гражданин Силин. Очень глупо. Ну позвонили, ну совершенно честно рассказали нам об убийстве, а теперь чего‑то испугались. Расскажите лучше все, как есть. Следствие разберется.
Силин долгое время не отводил взгляда. Похоже, он был крепче, чем показался в начале знакомства. Но через несколько секунд я понял, что он просто на грани обморока. Наконец Силин выдавил:
– Убийство? Вы сказали – убийство? Ее убили? Кто?
– В этом‑то весь вопрос, – ответил я, расслабляясь.
Либо он блестящий актер – а таких мало даже среди профессионалов – либо, как я и думал, персона, затесавшаяся в это дело по чужой воле. Чтобы дать Силину время привести себя в чувство, я встал, наполнил свежий чайник и поставил его на плиту.
– Может, вы есть хотите? Там в холодильнике котлеты и борщ, – ни с того, ни с сего спохватился Силин.
– Хочу, – с готовностью согласился я.
Есть я не хотел. Но как еще сбросить шкуру официальности, особенно после этой грубой уловки с прямым давлением? Таким, как Силин, главное – показать, что следователи тоже люди, которые любят поесть, не исключено – выпить, у которых свои дети и свои домашние проблемы. Для этого у меня даже есть особое обручальное кольцо, которое я иногда одеваю то так, то этак, в зависимости от того, с кем предстоит разговаривать.
А пообщаться с Силиным получше было необходимо.
Он не мог не знать что‑нибудь важное.

***

6 мая, 14.27 

Поев на удивление вкусных котлет (в чужих домах особенно плохо, с моей точки зрения, делают котлеты), и понемногу оттаяв после всего происшедшего, я продолжал:
– Вот вы сказали, Дмитрий Евгеньевич, что видели Рубину обычно либо саму, либо, как вы выразились, с гибким молодым человеком, который, скорее всего, ее муж. Очень вас прошу, постарайтесь все‑таки припомнить, не появлялась ли она с кем‑нибудь еще?
– Видите ли… Простите, не могу ли узнать ваше имя‑отчество? Все‑таки очень неудобно быть в разговоре на абстрактное "вы".
– Владимир Андреевич.
– Спасибо, очень приятно. Так вот, Владимир Андреевич, я редко обращаю внимание на посторонних. Не скрою, конечно, что эта женщина привлекала к себе мое повышенное внимание – знаете, манера держаться, осанка, спокойный властный взгляд и при этом полнейшее отсутствие какого бы то ни было хамства, высокомерия, этого нашего нуворишества. Но мой, если можно выразиться, образ жизни таков, что я редко как‑либо соотношусь (он так и сказал – "соотношусь") с соседями и, разумеется, я не знаю о ней ничего конкретного. Могу лишь сказать, что с балкона я часто видел у подъезда нашего дома разные иномарки, в которых я ничего не смыслю. Пару раз из какой‑то открытой элегантной машины выходила девушка, которую я запомнил из‑за необычного цвета волос… иссиня‑черного, что ли… очень эксцентричный цвет…
– А скажите, Дмитрий Евгеньевич, из чего вы заключили, что Рубина была лишена высокомерия, хамства и, как вы выразились, нуворишества?
– Из чего? Ну, видите ли, две недели назад, вечером, она заходила к нам за аспирином.
– Очень интересно. У нее не было своего аспирина?
– По‑видимому, нет. Она очень мило и виновато улыбалась, жаловалась на мигрень и вообще произвела на меня очень приятное впечатление.
– Вы с ней еще общались?
– Нет, как‑то не доводилось.
В этот момент вернулся сержант. Он привел вызывающего вида акселератку, которая, надо полагать, и была дочерью Силина. Вместе с ним ввалились горбоносый пожилой человек в белом халате и наш эксперт Аваладзе.
Перездоровавшись со всеми, я отослал горбоносого (оказавшегося врачом скорой помощи) и Аваладзе в квартиру, строго‑настрого приказав сержанту немедленно изыскать понятых, а сам, строго зыркнув на Силина, спросил:
– Вы позволите поговорить с вашей дочерью наедине?
– Да‑да, пожалуйста. Аня, товарищ следователь хочет задать тебе пару вопросов.
– Вот именно, – сказал я.
– Вот еще, – фыркнула Аня. – Да хоть миллион. Идемте.
Она провела меня в свою комнату, в которой, разумеется, почетное место занимали цветные постеры каких‑то мрачных бородатых мужиков с гитарами и Маши Распутиной, а также какое‑то дешевое тайваньское звуковоспроизводящее устройство, похожее на футуристический бред Беляева.
– Скажи, ты была дома между половиной двенадцатого и половиной первого?
– А что? – Вызывающе бросила юная Силина.
– Господи, ты еще скажи "не лепи лажу, начальник".
Аня улыбнулась. Я продолжал:
– Понимаешь, тебя лично никто ни в чем не собирается обвинять. Да и вообще я здесь не как страшный представитель карающих органов, а просто как усталый человек, которого выдернули из собственной квартиры и послали на тяжелую и скучную работу. И знать‑то я хочу самую малость: звонил ли твой отец куда‑нибудь по телефону около половины первого.
– Не звонил, – быстро ответила Аня.
– Ты уверена? Ты над с ним со свечкой стояла, что ли?
Аня прыснула со смеху.
– Да нет вообще‑то. Просто не звонил и все.
– А где ты была в это время? Небось, в этой комнате?
– Ну а где ж мне быть еще? Водку с ним на кухне трескать, что ли? – С благоприобретенными наверняка от мамаши интонациями ответила вопросом на вопрос Аня.
– Отец, конечно, попивает. – Покачал головой я.
– Попивает? Брр‑р… – Аня демонстративно поежилась. – Да он лампочку вкрутить не может без полбанки.
Интересно. А с виду такой себе дядька. Утомленный скорее жизнью, чем "нарзаном". С другой стороны, устами подростков всегда глаголит эпическое преувеличение.
– Понял. Ну так ты, значит, была в своей комнате. И уходя, кстати, даже толком не выключила свой бум‑бокс, – я кивнул на липовое тайваньское чудо, где светилась лампочка сети. – Хочешь, поставлю десятку, что ты слушала какой‑нибудь там "Мегадэф", да вдобавок на такой громкости, что стекла звенели?
– А вы откуда знаете? – Удивленно вздернула подведенные брови Аня.
– А что я, по‑твоему, с Луны свалился? Я в твоем возрасте сам из наушников не вылазил. Короче, согласись, что ты просто понятия не имеешь, звонил твой папан куда‑нибудь или нет.
Аня зарделась. Казалось, еще чуть‑чуть и она разревется.
– То‑то же. Ладно, для тюрмы (я так и сказал, нарочито рыкающе – "тюрмы") ты еще маловата, так что иди гуляй.
– Угу, – только и смогла выдавить из себя Аня.
Воспитание подрастающего поколения у нас ни к черту не годится, господа.

***

6 мая, 14.52 

Кононов вновь оказался в квартире Рубиной. На этот раз квартира была полна: два врача скорой помощи, эксперты, фотограф, понятые, сержант и двое его коллег из отделения – вполне представительное общество. Предоставив всем полную свободу в исполнении служебных обязанностей, Кононов первым делом позвонил домой. После шестнадцати протяжных гудков трубку наконец сняли и Пельш усталым голосом бросил вопросительное "да".
– Ну наконец‑то, – начал Кононов, – а то я уж и не надеялся. Ты как там?
– Я‑то? Лучше всех, – Кононов представил, как Пельш подмигивает своей подруге.
– Рад за тебя. И поскольку я действительно не сомневаюсь, что ты лучше всех, ты немедленно оденешься, извинишься и выедешь по адресу улица Льва Гумилева семнадцать, квартира сорок пять.
– Ну что это еще за новости экрана, Володя? Весна, воскресенье, сердце исполнено любви и неги, а я тут должен, понимаешь ли, одеваться и валить к черту на кулички. Наше трудовое законодательство, знаешь ли…
Кононову было не до реверансов.
– А квартирка‑то, из которой ты сейчас разговариваешь со мной, чья? А сметанку ты чью жрал? А в шахматы кто продулся? Короче, повторяю адрес…
Вернувшись в комнату, Кононов терпеливо выслушал ворчание врачей скорой помощи, которые выговаривали ему за идиотский вызов, дескать, какая уж тут помощь кроме освидетельствования факта смерти, и, стребовав с них стандартный акт с соответствующими подписями, в свою очередь расписавшись в их путевом листе, выпроводил их из квартиры, чтобы не путались под ногами. Ненароком превысив служебные полномочия, он, однако, строго‑настрого запретил им уезжать, сказав, что приблизительно через полчаса им предстоит забрать тело и доставить в морг.
– Мы вам не труповозка, – пробурчал старший на прощание.
– А я этого и не говорил. Но органы в лице начальника угро Булавина Глеба Георгиевича были бы очень недовольны, – на ходу сымпровизировал Кононов.
Подошел Аваладзе, злой как черт – кому же охота работать по выходным! – держа пинцетом слегка сплющенную пулю.
– "Макаров", панымаэшь, – сказал он.
– "Макаров", – пожал плечами Кононов. Ничего особенного.
Милиционеров и понятых пришлось временно изгнать на лестничную клетку, где они довольно долго мялись, пока помощник Аваладзе искал и снимал отпечатки пальцев. Дело это оказалось более чем утомительным, поскольку посуды, в том числе совершенно немытой, на кухне было навалено более чем много, да и вообще гладких, стеклянных или пластмассовых, поверхностей в квартире Рубиной было предостаточно. Естественно, сняли и отпечатки пальцев убитой.
Фотограф щелкал быстро, профессионально, ни секунды не задумываясь, не выбирая позиции и вообще не производя никаких манипуляций вокруг избранного кадра. Кононов этого фотографа видел первый раз в жизни. Осведомившись шепотом у Аваладзе, что это за новенький, он услышал:
– Да какой там новэнький! Это мой плэмянник! Или ты думаэшь, что сэйчас в Управлэнии эсть хоть адын фатограф? Дэжурный на другом вызове, а осталные бог вэсть гдэ.
Сам Кононов сел составлять акт осмотра места происшествия. Одна за другой на бумагу ложились беспристрастные строки, к которым он успел настолько привыкнуть за годы работы, что они получались совершенно автоматически. Процесс письма при этом не мешал думать над тем, что же действительно привлекало внимание в этой квартире.
Фотографии. На рабочем столе, сидя за которым он и занимался своей работой, стояли три фотографии. Первая, черно‑белая, со строгой девочкой восьми лет, изображала, очевидно, саму хозяйку дома. Остальные были цветными. Рубина и молодой красавец, по всей вероятности ее муж, одетые по‑курортному, на фоне Парфенона. Отдых в Афинах, неплохо. Кононов против своей воли вздохнул.
На второй цветной фотографии была не то более молодая (или сильно измененная макияжем?) Рубина, не то какая‑то пока еще неизвестная девушка в умопомрачительном платье такого экстравагантного фасона, что Кононов мог только мысленно развести руками. Нигде не переходя грань светских приличий, это платье вместе с тем давало возможность любому ценителю насладиться красотой своей хозяйки во всей ее полноте. Кононов отложил ручку и еще раз пристально вгляделся в бархатную черноту, на которой, в ярком свете юпитеров, ослепительно цвела красота Рубиной (или не Рубиной) в синем, с жемчугами, платье.
Кроме фотографий, впечатляло, пожалуй, обилие иностранных каталогов, по которым можно было судить о повышенном интересе Рубиной к моде, визажу, косметике. Три полки были полностью забиты книгами по маркетингу и менеджменту.
Ну и, конечно, картина с танцующими людьми. Она как бы задавала настроение всей квартире, без нее все было бы совсем не так. Заканчивая вторую страницу акта, Кононов смог поймать это тонкое ощущение: жившие в квартире люди жили в своем, отличном от обыденного, ритме. Ритме джаза.

***

6 мая, 15.45 

Пельш, как не странно, приехал сравнительно быстро. Вместе с ним вошел вконец взбешенный врач скорой помощи, которая стояла под домом уже пятьдесят минут. Я, конечно, чувствовал некоторую неловкость, поскольку племянник Аваладзе закончил свою работу уже минут двадцать назад, отщелкав целую кассету, да и моя печальная повесть ("…убитая лежит лицом вниз…", "…одета в юбку серой ткани…" и т.д.) подошла к концу. Поэтому я, одолжив у врачей халат, собственноручно помог вынести тело. Марина, как и все покойники, была тяжела. Женщина, перед которой распахнулись двери нашего лифта, испуганно отпрянула в сторону. "Господи, что творится…"
На прощание я искренне извинился перед врачом, не забыв добавить, что их сотрудничество органы не забудут. Врач, неопределенно хмыкнув, сел в машину и они укатили.
Пельш за время моего короткого отсутствия уже вошел в курс дела и, что от него и требовалось, сел за компьютер. Сосредоточенно поклацав пару минут по клавишам, он обернулся ко мне и иронически спросил:
– Ты машину трогал?
– Нет, конечно. Ты же знаешь, я в компьютерах тот еще специалист.
– А кто‑нибудь другой?
– Нет, попробовал бы только кто‑нибудь, – с глупым самодовольством ответил я, озирая милиционеров, которые аккуратно переворачивали квартиру вверх дном.
– А скажи, – Пельш был сейчас похож на нашего областного прокурора, – когда ты только попал в квартиру, машина работала?
– Да, – неуверенно ответил я.
– Да. Да. Очень хорошо. – Кажется, Пельш готовился вынести смертный приговор. – А в чем заключалась ее работа?
– Ну, как тебе сказать. Внизу экрана были высвечены какие‑то проценты и что‑то по‑английски. Вроде "випед".
– Ах "випед"! А ты знаешь что происходило, пока ты, невежа, не знающий даже, как читается слово "wiped", а тем более что оно означает, стоял около машины, как истукан, вместо того, чтобы ее выключить?!
– Не знаю, Игорь. Но ты мне сейчас это расскажешь, и притом, заметь, в более конкретных и корректных выражениях, чтобы не подавать заразительный пример нарушения субординации нашим коллегам.
За спиной у меня раздался короткий смешок.
– Рассказываю. Некто – как ты сам понимаешь, почти наверняка убийца – перед своим уходом запустил одну весьма популярную утилиту, или, чтобы тебе было понятнее, программу под названием "wipe", что переводится с английского как "стирать" или "вытирать". Эта программа не очень быстро, но очень надежно убирает с жесткого диска всю находящуюся на нем информацию. Строка, которая была на экране, показывала, сколько процентов от общего количества информации уничтожено. Кстати, сколько там было, когда ты зашел?
– Девяносто семь.
– Ну, тогда, по крайней мере, от тебя ничего не зависело. Хотя, конечно, как знать. Может быть, в тех трех процентах и содержалось самое интересное. А может и нет.
– Для простоты, как ты сам понимаешь, будем считать, что нет. И вообще лучше бы об этом не распространяться – все равно никому не интересны всякие технические подробности.
– Для простоты – это, надо понимать, для начальства?
– Да, так и надо понимать. – Сказал я, вновь обретая командные позиции.
– Как скажете, товарищ капитан, как скажете, – пропел Пельш, выключая компьютер.
По крайней мере, сам факт уничтожения информации тоже был хоть какой‑то дополнительной информацией. Например, почти полностью исключалось непреднамеренное убийство на почве ревности, ведь нужно быть очень уж сообразительным преступником, чтобы, убив жену, только что застигнутую врасплох с любовником, перед бегством запустить этот пельшовский "випед".
Позвонили из Управления и сообщили, что задержанный оперативниками Гретинский, муж Рубиной, находится в следственном изоляторе. Это меня порадовало, поскольку могли бы искать и несколько недель, да так и не найти. Я поделился этой новостью с Пельшом.
– Замечательно, – сказал он, разглядывая все ту же картину.
– Что замечательно? Картинка нравится?
– Да, Матисс, знаешь ли, "Танец".
– Подлинник? – Наивно спросил я.
– Подлинник в Эрмитаже. А это очень хорошая копия. Дорогая, наверное.
– Наверное.
Так мы и провозились на квартире у Рубиной до темноты.
Из разных бумаг, найденных мною в ее рабочем столе, следовало, что Рубиной принадлежали дом моды "Натали" и ресторан "Голубой Дунай". Последнее меня заинтересовало, поскольку "Голубой Дунай" имел в городе отличную репутацию и там никогда не происходило никаких эксцессов. В "Голубом Дунае" была превосходная служба безопасности, пресекавшая все пьяные разборки в зародыше. Разумеется, там были, по моим представлениям, самые высокие цены в мире, но это тем более влекло к нему респектабельных бизнесменов с женами, детьми и любовницами. С "Голубым Дунаем" у всех ассоциировались такие понятия как престиж, преуспевание, стабильность. До этого я был уверен, что ресторан полностью контролируется мафией, которая из каких‑то своих соображений объявила его нейтральной территорией. Таким образом, либо Рубина была подставным лицом, либо она представляла мафию, либо… Либо я чего‑то в этой жизни не понимал.
К моему сожалению, как мы не искали, но не смогли найти ни ее бизнес‑папки, ни блокнота, ни телефонной книжки. Абсолютно ничего. Даже сообразительный Пельш, повозившись с телефоном (Panasonic), имевшим свою память на двадцать номеров, смог лишь коротко выругаться: память была чиста, по его выражению, как "дева из монастыря Сен‑Дени".

***

6 мая, 19.13 

– Садитесь, гражданин Гретинский.
Крутовато с ним обошлись наши оперативники, крутовато. У них в последнее время нервы ни к черту не годятся. Понять, в принципе, можно. Останавливаешь, например, машину, хочешь досмотреть, а оттуда – очередь из "Узи". Был недавно как раз такой случай. Одного застрелили наповал, другой выжил несмотря на четыре ранения, но не может ходить. И никогда не сможет.
Безразлично глянув на меня подбитым глазом, Гретинский нехотя сел.
– Ваше имя, отчество, фамилия, дата рождения.
– Гретинский Михаил Леонтьевич, девятнадцатое июня тысяча девятьсот семьдесят первого года.
Гретинский говорил севшим, но внятным голосом, лишенным какой бы то ни было интонации.
– Место постоянного проживания?
– Улица Льва Гумилева, дом восемь, квартира сорок пять.
– Национальность?
– Русский.
– Место работы?
– Дом моды "Натали".
Все это я знал и без него. Он знал, что я все это знаю. Официальные допросы всегда начинаются рядом ничего не значащих формальностей. Зачем? Вот этого Гретинский не знал. А я знал.
– Отношение к военной обязанности?
– Военнообязанный. Лейтенант запаса.
– Семейное положение?
Очень интересно. Я молчал, глядя на опущенную голову Гретинского. Наконец он поднял на меня глаза, в которых стояли слезы.
– Я ее не убивал.
Это уже шаг вперед. По крайней мере, он признает, что ему известно о факте ее убийства (между прочим, обвинение ему не предъявлялось и, строго говоря, он мог и не знать о том, что Рубину застрелили.)
– Вы ее, Михаил Леонтьевич, не убивали. Вы просто взяли пистолет, обернули его полотенцем, выстрелили четыре раза Рубиной в затылок, вышли из квартиры, сели в машину, положили пистолет и полотенце в машину и поехали. А вот зачем вы проделали все это, вам еще предстоит объяснить. Допускаю, у вас были весьма веские обстоятельства, к которым следствие обещает отнестись с самым глубоким пониманием.
Гретинский покачал головой и горько усмехнулся.
– Пистолет, полотенце… Боже мой… Какие могут быть обстоятельства? Какие обстоятельства… Скажите, вы любили когда‑нибудь?
– Михаил Леонтьевич, мы так рискуем проговорить слишком долго и не по существу. Поэтому предоставьте задавать вопросы мне, а сами потрудитесь давать на них исчерпывающие ответы.
Гретинский пожал плечами и процедил:
– Я весь вниманье, мой отважный Лелий.
Я не знаю людей, которые хорошо чувствуют себя на допросе (включая, как правило, и нормальных следователей; о ненормальных говорить не хочется). Все подследственные боятся – виновные боятся разоблачений, невиновные – быть обвиненными в преступлениях, которых они не совершали. И нет людей, которые не стыдились бы своего страха и не старались скрыть его под какой‑нибудь маской. Этими‑то масками и различаются подследственные. Есть пять основных масок: Блатной, Дурак, Умник, Ангел и Шутник. Гретинский был шутником. Если общение с опергруппой не пошло ему на пользу, то едва ли есть смысл орать на него благим матом – он окончательно замкнется и может вообще отказаться от разговора. Другие варианты редки в нашей организации, но это не означает, что их совсем нет.
Я хмыкнул и ответил в тон:
– Грядет нам вскоре встретить войско мавров, Михаил Леонтьевич, мечи по рукояти окровавить, разбить щиты на щепы и сквитаться за град Петра святого с их вождями, так?
Просто и эффектно.
– Так.
– Вот и хорошо. Теперь мы оба знаем, что были в одной и той же театральной студии с той лишь разницей, что я ушел из нее за два года до того, как вы в ней появились. Я стал следователем. Вам повезло больше – вы стали манекенщиком и модельером. Потом ваша жена оказалась убитой, а орудие убийства обнаружилось у вас в машине. Вы не хотите идти в тюрьму и я могу вас понять. Но сейчас для меня существует только один убийца – вы, и только от вас зависит, признают ли вас виновным или нет. Я понимаю, как вам сейчас тяжело, но я прошу вас быть предельно собранным и серьезным.
Гретинский кивнул.
– Опишите мне весь день шестого мая до того момента как вас задержала опергруппа.
– Я проснулся немногим раньше Марины, около половины девятого утра. Поджарил на завтрак яичницу с помидорами – шесть яиц и четыре помидора, – сварил кофе, тонко нарезал двести пятьдесят грамм настоящего голландского сыра, налил нам немного мартини…
– Сколько? – Я сделал вид, что его издевательски подробное перечисление продуктов важно сейчас следствию как ничто другое.
– На два пальца в каждый бокал. Потом мы позавтракали в постели, потом занимались любовью, – он возвысил голос в каком‑то неловком вызове, – а потом я поехал на рынок за продуктами, потому что вечером мы с Мариной хотели устроить маленькую вечеринку.
– Кто может подтвердить ваш отъезд? Соседи, например Силин, вас видели?
– Не знаю я никакого Силина. А другие? Ну конечно же меня видел весь "бабушкин комитет" на лавке перед нашим подъездом. Может, кто‑то меня видел и с балкона. – Гретинский брезгливо пожал плечами. – У нас все все видят и обычно знают про вас куда больше, чем вы сами.
– Что вы купили на рынке?
– Все, что я купил, нашли в багажнике моей машины ваши орлы и наверняка полная опись всего этого находится в вашем письменном столе.
– Очень может быть, и все‑таки.
Гретинский возвел глаза к потолку и монотонно зачастил:
– Рыбы налим свежей одна штука на общий вес около килограмма, мяса свинины вырезки свежей на общий вес около полутора килограммов, зелени три пучка, меда крестьянского три килограмма, помидоров свежих два килограмма, апельсинов свежих два килограмма и, честно говоря, больше не припомню, – наконец закончил Гретинский с извиняющейся улыбкой, которую я не смог не признать весьма обаятельной. Дамы, наверняка, были от мальчика без ума.
– Еще бутыль подсолнечного масла и две банки консервированных ананасов, – добавил я, сверяясь с описью, которая, конечно же, лежала у меня в столе. – Сколько времени вы провели на рынке?
– Порядочно. Часа полтора, не меньше. Я исключительно переборчив и, признаться, обожаю поторговаться.
– Вы сможете в случае необходимости указать торговцев, или, по крайней мере, те места, где вы покупали все эти продукты?
– Бесспорно.
– Хорошо. Продолжайте.
– После рынка я сразу поехал домой.
– Вы никуда не заезжали?
– Нет, я же говорю, я сразу поехал домой. Машину, как обычно, отогнал в посадку, которая в ста метрах от нашего дома, и поставил между четырех деревьев. Там есть такое специально мной облюбованное место, куда очень трудно поставить машину и откуда ее, соответственно, очень трудно угнать. Когда‑то мы поспорили с одним моим знакомым…
– С кем? Фамилия, имя.
– Боря, Борис Пепперштейн. Он уже больше года как в Америке. Так вот мы с ним поспорили – как сейчас помню – на ящик коньяка, что он сможет выехать оттуда без каких‑либо проблем, даже не помяв крылья.
Гретинский сделал интригующую паузу.
– Ну и? – Спросил я, будто бы мы сидели за столиком в пивной, травили друг другу байки и самым интересным в этой жизни был для меня исход их спора.
– Разумеется, – самодовольно ответил Гретинский, – весь коньяк достался мне. Не говоря уже о починке машины, проведенной за его счет.
Я понимающе хмыкнул. Вообще, допрашивать Гретинского было куда приятнее, чем среднестатистического подследственного. Он очень хорошо держался и производил впечатление человека здравомыслящего и незакомплексованного. Поймав себя на этой мысли, я подумал, что Жеглов за такие мысли вышвырнул бы меня из Управления, не задумываясь. Ну а что мне оставалось делать? Помимо банального оправдания в том, что следователь, дескать, тоже человек, хотел бы добавить, что не просто человек, а человек, который большую часть времени контактирует с отнюдь не самыми лучшими представителями общества и, конечно, при первом же случае позволяет себе немного расслабиться – невозможно непрерывно играть роль самого принципиального и строгого человека на земле.
– Что вы сделали, поставив машину?
– Направился домой. Прихватил с собой один кулек с апельсинами и еще какой‑то ерундой – за остальным я собирался вернуться с Мариной – и направился домой. Вошел в подъезд, вызвал лифт, доехал до своей квартиры… – Гретинский на секунду задумался. – Да, дверь оказалась незапертой – плотно притворенной, но не запертой – сразу почувствовав неладное, я вошел в квартиру и, пройдя в комнату, увидел…
– Силина? – Неожиданно для самого себя выпалил я.
– Кого? – Искренне удивился Гретинский.
– Вашего соседа.
– А‑а, вы опять. Нет. Я и в лицо‑то своих соседей плохо знаю, а по фамилиям и подавно. Никакого Силина там не было. Там была только Марина. Думаю, в том самом виде, в каком ее обнаружили вы.
– Все‑таки опишите, что вы конкретно увидели.
– Признаться, мне это сделать не так‑то просто… вы, надеюсь, меня понимаете…
– Да, понимаю. Но задавать людям подобные вопросы – неотъемлемая часть моей работы и моего служебного долга.
– М‑да, долга. Ну что же…
Я заметил, как Гретинский напрягся, как побелели костяшки плотно стиснутых пальцев.
– Марина… Она была одета не совсем обычно… Она редко одевалась так дома… В строгую серую юбку, блузку и жакет… На ней были туфли, хотя обычно она ходит дома босиком – у нас, вы видели, везде ковры и циновки – или в самом крайнем случае, в тапочках… Она лежала лицом вниз на кровати… Затылок был страшно изуродован… Кругом была кровь… Не знаю, сколько времени я простоял над нею…
– Достаточно, – подчеркнуто строго сказал я, поскольку не хватало еще, чтобы Гретинский ударился в истерику. – Почему вы сразу же не позвонили нам?
– А что, вы смогли бы ее воскресить? – Глухо спросил Гретинский, не подымая головы.
Железная аргументация.
– Не ерничайте, Гретинский. Тот факт, что вы не сообщили о случившемся в милицию, является одной из серьезнейших косвенных улик против вас, поэтому потрудитесь осветить этот вопрос как можно подробнее.
– Хорошо, извините, я погорячился. Я лишь хотел сказать, что в тот момент я был чудовищно потрясен тем, что Марины больше нет. И я, конечно же, был напуган. Вы, конечно, понимаете, что мы с Мариной были далеко не самыми бедными людьми и попытка вооруженного ограбления или убийство по каким‑то финансовым мотивам всегда представляли для нас вполне реальную угрозу. Согласитесь, убийца мог быть где‑то поблизости и как только я осознал, что могу стать второй его жертвой, я сразу же поспешил покинуть квартиру. Не доверяя лифту, я быстро сбежал по лестнице, вышел быстрым шагом на улицу и, изо всех сил стараясь не сорваться на бег, направился к машине. И я поехал буквально куда глаза глядят, чтобы хоть немного успокоиться и обдумать свои дальнейшие действия. Спустя некоторое время я все‑таки пришел к выводу, что надо позвонить в милицию, но когда я наконец отыскал работающий телефон‑автомат, меня взяли ваши костоправы. Вот и все.
– То есть вы, с одной стороны, утверждаете, что находились в состоянии сильного нервного потрясения, а с другой – что смогли все‑таки вывести машину из этой вашей противоугонной ловушки и потом разъезжали на ней по городу, как ни в чем не бывало?
– Да, смог. Но, кстати, первый раз в жизни я помял левое крыло. Можете проверить.
– Проверим. Вы умеете стрелять?
– Умею, как и все, кто учился в школе и институте. Три раза стрелял из "калашникова", два раза – из "макарова".
– И все?
– И все, – твердо ответил Гретинский.
– Вы курите?
– Да.
– В таком случае угощайтесь. – Я протянул ему пачку. – Теперь вы соберетесь с мыслями и еще раз, со всеми мыслимыми и немыслимыми подробностями, изложите все события дня, о которых только что мне рассказали.

***

6 мая, 23.13 

Я вышел из Управления и, потянувшись в карман за пачкой, нашел там только щепотку табачной пыли напополам с пылью неопределенного происхождения. Ах, да. Скомканная пачка еще полчаса назад отправилась в мусорную корзину. Как шутит один мой коллега, майор Шумеев, "так и люди: живут‑живут и умирают".
Итак, замечательное дельце подсунул мне господин товарищ начальник полковник Жеглов Булавин Глеб Георгиевич. Звонок, тело, готовенький убийца и тепленькое орудие убийства. Только вот не стыкуется ни черта. Гретинский не похож на хладнокровного убийцу. Силин не похож ни на наблюдательного доносчика, ни на пылкого любовника. Всякое, конечно, бывает, но многого все‑таки не бывает никогда, потому что и быть не может.
Тут я осознал, что передо мной стоит непростая дилемма: либо купить сигарет, но тогда не хватит на такси и придется добираться городским транспортом, если таковой еще ходит; либо взять такси, но тогда плакали мои сигареты. Поразмыслив, я купил сигарет и остановил такси. Достав красную книжечку, я сунул ее под нос водителю и сказал:
– Следователь Кононов, при исполнении. По дороге можете брать брать пассажиров.
Таксист облегченно вздохнул.
Так всегда. Законченное дело обмывают шампанским, а начатое я должен отметить мелким злоупотреблением своим служебным положением. А что делать?

<……………………………………………>
<……………………………………………>
<……………………………………………>

ГЛАВА 2

14 мая, 8.12 

Я открыл глаза и увидел над собой снежно‑белое низкое небо, расцвеченное радужными кругами. Подо мной было что‑то мягкое, на мне – нечто океанически‑теплое. Было больно дышать – собственно, боль меня и разбудила. Тошнило, адски болела голова, в особенности затылок. Правый бок, казалось, превратился в огромное инородное твердое тело, горячее и ноющее. Мой торс был охвачен чем‑то твердым. Я пошевелил кончиками пальцев. Все в порядке. Раз есть кончики, значит есть и пальцы, и руки. Отлично. Проделав ту же манипуляцию ступнями, я убедился, что ноги тоже целы. Мыслю – следовательно существую, следовательно есть голова. "Еще я в нее ем", то есть в голову, как говорил боксер в одном анекдоте. Есть, кстати, хотелось чудовищно.
Отнюдь не сразу я сообразил, что снежно‑белое небо – потолок, а радужные круги не имеют к нему никакого отношения, поскольку расплываются в моих собственных глазах.
На чем же мы остановились вчера? Или не вчера? Когда? На Наташе, когда бы это ни было. Что же это Натали вытворяет? Голова разболелась еще сильнее.
Я решил хоть немного оглядеться. С неимоверным усилием повернул голову влево. Крашеная голубой краской стена. Вправо. На койке спал молодой человек. Я определенно видел его лицо первый раз в жизни, но что‑то подсказывало мне, что мы с ним чем‑то связаны. Или даже встречались? Но если мы встречались, то почему я не помню его лица? Как‑то плохо встречались. Определенно плохо.
Короче говоря, я в больнице. Я в безопасности. Я, кажется, цел. Я жив. Как только эти факты были мной окончательно осознаны, я мгновенно уснул. Все‑таки очень уж я сильно не высыпался последнюю неделю.

***

14 мая, 11.00 

Голод победил сон и я снова проснулся. Голова болела как будто меньше, но все прочие неприятные ощущения сохранялись в прежнем ассортименте. Все попытки повернуться на правый бок оканчивались острой болью не то в груди, не то в ребрах. После некоторых колебаний я откинул одеяло и оглядел себя. На мне была больничная пижама, а под пижамой – гипсовый корсет. Что было под корсетом, оставалось неясным.
Я посмотрел на своего соседа. Тот сидел на своей кровати, свесив ноги (правая была загипсована), и читал газету. Ко мне была обращена страница с тошнотворным заголовком "Криминальная хроника".
– Эй, сосед! – Окликнул я. "Окликнул" – чересчур, пожалуй, громко сказано. Мой голос был так тих и невнятен, что кроме самого факта произнесения мною каких‑то нечленораздельных звуков он, пожалуй, ничего не понял. Но газету все‑таки отложил и, с любопытством воззрившись на меня, дружелюбно сказал:
– С добрым утром, Сергей Владимирович.
Так, стало быть крепко меня припечатало. Я‑то думал, я Кононов, Владимир э‑э‑э… Андреевич Кононов, а оказалось – накось выкуси. Какой‑то Сергей Владимирович. Раздвоение личности?
– С добрым… – насколько мог внятно ответил я.
– Меня тоже зовут Сережей. Тезки, стало быть, – продолжал мой новый крестный папа, черт бы подрал в бога мать его душу.
Я не возражал. Тезки так тезки. Когда выходишь из беспамятства, всегда чувствуешь себя Рип ван Винклем, проспавшим в пещере сорок семь лет и, мягко говоря, утратившим нить событий. В таком положении лучше поменьше говорить и побольше слушать. Таково уж мое профессиональное кредо, которое я, впрочем, не замедлил тут же нарушить:
– А число сегодня какое, тезка?
– Ну ты даешь, – улыбнулся "тезка", который был младше меня по крайней мере лет на восемь, но по, свойственной многим таким хлопцам манере, спешащим перейти на "ты" сразу после первого "здрасьте". Для самоутверждения, разумеется. – Четырнадцатое мая одна тысяча девятьсот девяносто сам догадайся какого года.
– Слава богу, хоть век еще двадцатый, – ответил я в тон ему. – А день недели?
– Дрянной день. Понедельник. Мужикам – похмелье, у девок зуденье.
Странно. Чего‑чего, а такой неуклюжей рифмы я в своей жизни не слышал. Скудеет жаргон, господа, скудеет. Да и что это вообще за "девки"? Тоже мне, великий и могучий… А вообще жить еще можно. Все, что я пропустил – это нудную ночь со Смоличем. Куда он, кстати, делся?
– Слушай, а ты видел, как меня сюда притащили?
– Ха! – Оживился Сережа. – Как круто навороченного ключа. Тут и так не очень поспишь, а в два часа ночи вламываются в палату двое с носилками, моему прежнему сокамернику орут "Просыпайся, дорогой, ты выписан!", живо прибегает врач, смотрит, куда тебе влепили, цокает языком, потом колют тебя разной дурью и убегают. Тебя, кстати, где так?
– А чтоб я помнил, – ответил я небрежно, входя в роль "круто навороченного ключа" по имени Сергей Владимирович.
– Ну‑ну, не хочешь – не говори. А вот мне скрывать нечего, сам дурак. Баловался с пистолетом и добаловался, – Сережа чуть качнул загипсованной ногой.
Внешне я остался бесстрастен, как мумия, но внутренне все мое существо возопило: "Идиот! Как же ты сразу не догадался!? Это же твой клиент из дома моды, тот, которого ты прострелил у дверей!" Так не бывает. Точнее, почти никогда не бывает. Но раз уж случилось, из этого надо попытаться извлечь пользу. Но какую пользу? Так или иначе, не молчать как истукану.
– Пистолетом!? – Деланно удивился я. Симуляция эмоций далась мне с большим трудом и сопровождалась очередной вспышкой головной боли. – Ты, конечно, хочешь сказать, что работаешь в милиции младшим сержантом, что на днях первый раз после армии увидел пушку, побаловался и прострелил себе ногу, да?
В том, что "младший сержант милиции" обидит его до глубины души, я не сомневался ни минуты. И он не преминул обидеться.
– Я? Ментом? Да я, если хочешь знать, частный охранник и любую пушку на завтрак жрал, понял?
– Ну как не понять? Можно понять. Лучше бы ты овсянку на завтрак жрал, здоровее был бы сейчас. Коллега, – добавил я издевательски. Пора было показать, кто здесь хозяин.
Он молчал, по всей вероятности решая, стоит ли погнать на меня серьезно или стреляный дядя, ради которого освободили койку в комфортабельной двухместной палате, заслуживает более нежного отношения.
– Давай по‑нормальному, короче, – продолжил я более миролюбиво, с радостью ощущая, как с каждой минутой крепнет мой голос. – Я тоже телохранитель и мне тоже не повезло. Про самострел ты кому‑нибудь другому расскажешь, а мне можешь лапшу на уши не вешать…
Дверь в палату стремительно отворилась.
– Что за треп, больные? – строго спросил мужской голос. Врач в палате как капитан на своем корабле – старше любого, будь он хоть трижды контр‑адмирал Советского Союза. Ну а уж скромный следователь Кононов для него и подавно "больной". Я, конечно, заткнулся.
– Так‑так‑так, – он придвинул стул и сел подле меня. – На что жалуемся?
Хорош вопросец.
– Вам виднее, – сказал я. – Я же не знаю, что там у меня под этой штукой.
Я легонько постучал по гипсовому корсету.
– Логично, – согласился врач. – Откуда вам знать?
На секунду я испугался. Его тон показался мне чересчур отстраненным. Так, наверное, он говорил бы, если бы ампутировал мне обе ноги. Врач, однако, поспешил объясниться.
– Коль вы не знаете, я вам расскажу. На самом деле ничего страшного. Пуля не смогла пробить вашу замечательную куртку, вы получили просто очень сильный ушиб, у вас треснули два ребра, синяк на весь левый бок и почти наверняка легкое сотрясение мозга. Которое вы получили уже при падении.
Замечательную куртку. Куртка, право, была недурна, тем более, что ее подарила мне Наташа, но скажите на милость, чего в ней такого уж замечательного?
– А что куртка? – Наивно осведомился я.
– Ну‑ну, не скромничайте, Сергей Владимирович. Мне врач скорой помощи показывал: отличная кожанка с удивительно прочной и эластической прокладкой. Если не ошибаюсь, кевлар одной из последних марок.
Я был, мягко говоря, удивлен, но следовало учитывать присутствие в палате моего "коллеги".
– А, это… – я небрежно махнул левой рукой. – Пустяки. "Калашников" прошил бы ее насквозь.
– В вас, впрочем, стреляли не из "Калашникова".
– А из чего, кстати? – Мне действительно было интересно.
– Как я понял из общения со врачом скорой помощи, из "Макарова". Он у нас спец. Говорит, раз пуля на конце полусферическая и на глазок имеет калибр миллиметров девять, то "Макаров".
Как я устал от "Макаровых"! Рубину – из "Макарова", сам я всю жизнь хожу с "Макаровым", и сейчас тоже "Макаров". Впрочем, "Магнум" или "Беретту" или, упаси Господь, "Смит и Вессон", я бы не пережил.
– Так на что все‑таки жалуетесь? Что болит? – Спросил врач, не дождавшись от меня никакой реакции.
– Бок болит. Правый. Голова. Здесь и здесь. Подташнивает, извините. И есть очень хочется.
– Да, сотрясение, как я и думал. Вас не знобит?
Я постарался внимательно прислушаться к своему организму.
– Н‑нет. Нет, – наконец заключил я.
– Отлично. Сейчас померяем температуру, сделаем вам пару укольчиков, энцефалограмму, покормим и можете отдыхать дальше. Меня зовут Владислав Николаевич и в ближайшую неделю мы будем видеться ежедневно, так что привыкайте.
– Неделю?!
– Ну а что вы хотели? – Строго спросил этот самый Николаевич. – Вам еще очень и очень повезло. На голове‑то у вас, небось, куртки не было.
После этого он потерял ко мне всякий интерес и занялся Сережей, а ко мне приблизилась медсестра и, делая вид, что ей совершенно безразличен такой красивый, молодой и отважный мужик, как я, попросила перевернуться на спину и подставить ей мой молодой и красивый зад.

***

14 мая, 13.27 

Сережа был отправлен на процедуры. Все необходимые процедуры надо мной были произведены на месте и, строго‑настрого запретив мне вставать, читать, болтать и волноваться, сестра удалилась, пообещав через полчаса подать мне обед в постель. А что, неплохо. Обед в постель. Приносит милая девушка. После знакомства с Наташей я снова стал обращать внимание на женщин. Сравнение, увы, было не в их пользу, но после того как она чуть было не вышибла мне вчера вечером мозги, я подумал, не стоит ли пересмотреть свои взгляды. Впрочем, куртку с кевларовой начинкой подарила она же. Да и зачем ей вообще было в меня стрелять?
Голова болела и думалось из рук вон плохо. Я решил, что до прихода сестры лучше немного поспать, но не тут‑то было. В палату вошел невысокий, но толстый призрак, отгородившийся от внешнего мира пышным импортным букетом бог весть каких цветов.
– Здорово, Володя, – сказал он дружелюбно и я, постепенно признавая в посетителе Глеба Георгиевича Булавина, ошалело ответил:
– Здравствуйте, товарищ полковник.
– Отставить "товарищ полковник", за глаза ведь кличете меня Глебом Георгиевичем…
Это я уже слышал. Похоже, я снова у Булавина в фаворе.
– Присесть позволишь? – Спросил он, бережно возлагая на тумбочку рядом со мной свой заморский букет.
– О чем речь, Глеб Георгиевич? Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома, – сказал я довольно развязно, потому что мне, по большому счету, было на все наплевать.
– Ну что, Володя? Ты теперь у нас в раненых героях. Пол‑управления к тебе в гости вострится. Ну а мне, старику, от молодежи отставать как‑то неудобно. Хоть в этом ее опередить удалось.
– Спасибо, Глеб Георгиевич.
Да не мути ты уже. Говори, зачем приперся.
Булавин некоторое время помолчал, глядя куда‑то в окно, которого я, лежа на спине, естественно не видел.
– Бухгалтера твоего шлепнули, – наконец сказал он.
Не могу сказать, что меня это сильно огорчало. Его, похоже, тоже. Но со смертью бухгалтера исчезала возможность прижать хвост Сапегина. Меня это огорчало. Его – не знаю.
– Как? – Спросил я для приличия, хотя прекрасно понимал, как. Из "Макарова", разумеется, из того же, из которого первый раз пальнули в меня.
– Качественно, – заверил Булавин. – Два раза в голову, два раза в грудь.
– Кто? – Спросил я опять же для приличия, хотя не сомневался в том, что это была Наташа.
– Кто‑кто. Вот ты мне и расскажи – кто. – Сердито сказал Булавин.
– Видите ли, Глеб Георгиевич…
Я вкратце изложил ему события вчерашнего вечера, не умолчав ни о чем, кроме того, что стреляла Наташа. По этому поводу я, не моргнув глазом, сообщил, что было очень темно и после первой же пули, которая досталась мне, потерял сознание. И это была чистейшая правда.
– М‑да, Володя… – протянул Булавин. – Нехорошо получается. Он вроде бы и убийца Рубиной, но его письменных показаний у нас нет, ни черта у нас нет, сплошная неясность. И связь его с Сапегиным какая‑то невнятная. И контрабанда эта китайская тоже… Но, – вздернул брови Булавин, – черт с ним, с бухгалтером. Пусть его делом Золотарев занимается. А вот что мне делать с тобой?
Хорош вопросец. Если бы не боль в правом боку, я бы с удовольствием пожал плечами.
– В каком смысле, Глеб Георгиевич? – Спросил я в свою очередь.
– В самом что ни на есть прямом. Ты ведь гулял по кабакам как частное лицо?
– Да, – согласился я, не понимая, к чему он клонит.
– И в больнице ты оказался как частное лицо, Сергей Владимирович, – Булавин хитро подмигнул. – Сосед у тебя, кстати, интересный, заметил?
– Ничего парень, – согласился я совершенно нейтральным тоном.
– Ну так, пожалуй, и лежи здесь спокойненько, как частное лицо. Полечишься, поправишься, Золотарев потихоньку закончит дело, ты вернешься из отпуска и все будет хорошо. Лады?
– Лады, – согласился я. Хотелось бы мне знать, что я принципе мог сказать Булавину, кроме как "лады". "О'кей" еще мог сказать.
– А вообще ты молодцом. И Наташа твоя молодцом. Какую куртку пошила! – Восхитился Булавин, вставая. – Не знаешь, сколько стоит, может, всему Управлению такие заказать?
– Хорошая мысль, Глеб Георгиевич, – опять же согласился я. Общение с Булавиным всегда представляет собой игру в одни, причем отнюдь не в его, ворота.
– Ну ладно, Володя, бывай.
– До свидания, Глеб Георгиевич, – с облегчением попрощался я.

***

14 мая, 17.22 

Кононов закрыл глаза. Цветные круги как в калейдоскопе. Открыл глаза. Сережа крутит ручку настройки переносного телевизора. Закрыл глаза и погрузился в забытье, населенное призраками смоличей, сапегиных и длинноногими брюнетками, в которых было нетрудно признать Наташу Воробьеву. Кононову казалось, что в его правый висок вбит стальной гвоздь, сдвинувший все извилины с их привычных мест. Кто‑то распахнул дверь в палату. Или это только кажется? Кононов продолжал лежать неподвижно.
– Сергей Владимирович, вам цветы принесли, – Кононов узнал голос медсестры и поднял тяжелые, словно бы налитые свинцом веки.
Сестра, вертя задом, подошла к кровати Кононова и положила на тумбочку запаянный в целлофан букет. Небольшой и нездешний. Внутри целлофана, на распустившихся чашечках каких‑то неведомых Кононову асфоделей покоилась записка. "Цветы из Голландии, адрес такой‑то" – оповещала бирка, налепленная на целлофан.
Кононов приподнялся на подушках. Даже не взглянув на цветы, он разорвал обертку, достал сложенную вчетверо записку. Ее чтение он начал с конца. "Любящая тебя Наташа". Это хорошо. Превозмогая головокружение, Кононов прочел и остальное. Три раза, благо читать было особо нечего.
"Миленький, я желаю тебе скорейшего выздоровления. Надеюсь, ты будешь меня охранять во время гастролей в Арабских Эмиратах. Сегодня меня не пустили, надеюсь увидеть тебя при первой же возможности. Мысленно с тобой, любящая тебя Наташа."
Гастроли в Арабских эмиратах… мысленно с тобой… Не пустили… И ни слова о Смоличе. Ни слова о курточке с кевларовой подкладочкой. Ни о чем!
Кононов отложил записку и попросил медсестру пристроить букет, что она и сделала.
– Ты, Сергей Владимирович, прямо как новобрачная, весь в цветах, – рассуждал вслух его новоявленный тезка, указывая на булавинский букет и подразумевая наташин.
– Твоя правда, – буркнул Кононов.
Но тут же пожалел, что буркнул. Нужно быть полюбезнее, если хочешь, чтобы с тобой делились новостями и откровенничали. Начать откровенничать нужно первым. Записка Наташи тоже может пригодиться. Особенно полезно то малопонятное место, где идет речь об Арабских Эмиратах.
– Вот, полюбуйся‑ка, – уже гораздо более дружелюбно предложил Кононов, протягивая соседу только что прочитанное наташино послание.
– Это еще что такое? – Оживился тот, разворачивая сложенный вчетверо лист.
– Пас вчера одну бабу, певицу, потом началась стрелянина, сам видишь. Это от нее цветочки.
Сережа с интересом прочитал записку, ухмыльнулся и заключил.
– А она тебя, видать, за пацана не держит!
– Ясное дело, – подтвердил Кононов, уже вполне освоившийся в роли телохранителя и "навороченного ключа".
– И много она тебе платит? – Второй вопрос явно был близок сережиной меркантильной природе.
– В том‑то и дело, что немного. В Эмираты сама поедет с такими делами… – сказал Кононов с напускной злобой.
Сережа понимающе покачал головой. Он, как и большинство, жил по правилу "денег много не бывает".
– Если честно, я и раньше все время подумывал от нее дернуть, а теперь уже просто уверен, что так и надо. Только пока не понятно куда.
– А что, ничего не предлагали стоящего?
– Предлагали, – Кононов задумчиво приподнялся на локте. – Вот Костик из "Евтотура", ты его случайно не знаешь? С серьгой такой.
– Костик? – На лице Сережи засияла радостная улыбка. – Конечно, кто ж Костяныча‑то не знает. Это мой кореш, мы с ним прошлым летом вместе по Крыму колесили на его тачке.
– Так его шеф мне предлагал один грузик до Румынии проводить. Не жадничал. Я уж было согласился. Но это, сам понимаешь, уже завтра, а мне еще неделю здесь кантоваться.
– Не знаю, может с тобой он и не жадничал, а мне когда предлагали, то некрасиво жлобились. За каждый бакс приходилось глотку драть, – обиженно ответствовал Сережа.
"Работает!" – словно естествоиспытатель, соорудивший хитрое устройство, которое наконец‑то завелось и поехало, радовался Кононов. Сережа щебетал соловьем. Все‑то он знает. И "Евротур", и Сапегина, и все прочее. Одного не знает – во сколько конкретно планируется отправка "китайской старины" в земли румынские.
– Так ты, я понял, тоже пролетаешь? – Поинтересовался Кононов.
– Пролетаю, – с грустью вздохнул Сережа. – Хороший из меня сопровождающий со стреляной ногой. А до послезавтра она никак не отлыгает.
Хорошее слово "отлыгает" – отметил про себя Кононов. Но сейчас было главное не это.
– До послезавтра? – переспросил Кононов, щурясь, как будто от сильной боли в голове. – А не до завтра?
– Да нет, мужик, ты что‑то путаешь, наверное сильно все‑таки головой ударился. Это дельце точно планировалось шестнадцатого, а сегодня только четырнадцатое. Я точно помню, шестнадцатого числа у каких‑то там модистов будет погрузка.
– А‑а, – играл Кононов, – а я‑то думал, сегодня уже пятнадцатое.
– Вот видишь, а еще притворяешься тут здоровым, – заржал Сережа.
– То‑то и оно.
Кононов был доволен собой. Точная дата отправки китайской контрабанды, о которой говорил Смолич, теперь была выяснена. Место погрузки – тоже. Итак, снова дом моды "Натали". На сей раз в другом контексте. Как бы там не ржал Сережа, свою миссию он выполнил, даже сам не ведая об этом.
Они поговорили еще четверть часа о фиктивных общих знакомых.
Их общение было резко прервано разъяренной медсестрой, принесшей шприцы и ампулы, которые тут же были вколоты в вены и зады обоих героев преступного мира. Кононов предложил посмотреть телек. Когда на экране появилась заставка ОРТ, Кононов закрыл глаза и тут же заснул. Но ненадолго. Нужно было совершить важный телефонный звонок. А сделать это в его положении неходящего больного было не так‑то просто. Видимо, из разряда неходячих придется перейти в разряд ковыляющих.

***

14 мая, 18.58 

Кононов проспал не более двух часов – в пользу этого говорили цифры на электронном табло, стоявшем на тумбочке. Позвонить. Самое время позвонить. Вечер в полном смысле этого выражения подкрался незаметно, как это обычно бывает в больницах. Жуткое головокружение и колотье в правом боку – вот первое, что он почувствовал, предпринимая попытку встать с кровати. Но встать было необходимо, поэтому о боли пришлось временно забыть.
Кононов приблизительно знал здешние порядки – когда‑то ему не раз приходилось навещать вылеживавшего свое пулевое ранение товарища, ныне, к сожалению, покойного, и Кононов еще с тех времен помнил, что где‑то в районе семи у медсестер и врачей пересменка, а у больных ужин. У тех же, кто ужинать не желает – свободных пол‑часа, в течение которых можно делать что угодно и не исполнять никаких предписаний. Курить в палатах, разгуливать по территории больницы, открывать окна и, конечно же, звонить по телефону. На эти пол‑часа свободы Кононов, которому не разрешалось пока вставать, и рассчитывал.
– Ну ты мощный мужик, – послышался с соседней кровати одобрительный голос тезки.
Кононов промычал в ответ что‑то невнятное.
– Ты далеко это намылился?
– Пойду прогуляюсь, – Кононов, нацепив больничные тапочки без задников, заковылял к выходу из палаты.
– А если доктора спросят, что сказать? – не унимался Сережа.
– Скажи, что в два нуля пошел.
– Ладно. Ну смотри, а то по шапке как получишь! Здесь сестры такие строгие!
– Разберемся, – медленно резюмировал Кононов, который старательно делал вид, будто каждое слово дается ему с огромным трудом.
Кононов медленно приоткрыл дверь и глянул в коридор. Никого. За столиком дежурной медсестры пусто. Из ординаторской доносятся отголоски чьей‑то беседы. Кононов заковылял к выходу из отделения.
Плотно закрыв дверь отделения, Кононов вышел на лестницу, служившую одновременно и "курительной комнатой" для врачей и больных, и узлом связи для всех кому не лень. На каждом лестничном пролете красовался телефон‑автомат. Из соображений конспирации и собственной безнаказанности в роли больного, Кононов, держась правой рукой за перила, а второй поглаживая гипсовый корсет, под которым бушевала боль, спустился на один этаж. Этот спуск дался ему с трудом и Кононову совсем не хотелось думать о предстоящем подъеме.
К счастью, у телефона не было никого. Ужин. Пересменка. Удачное стечение обстоятельств.
Кононов набрал домашний номер телефона майора Шумеева. Целая серия безнадежно длинных гудков. Неужели весь этот вояж был предпринят впустую? Кононов еще раз набрал номер. Он ждал не менее двух минут и его терпение было вознаграждено. Трубку взял сам Шумеев – гроза организованной преступности города. Ходячая база данных по мафиози и групповым правонарушениям.
– Андрюха? – Кононов старался говорить как можно бодрее.
– А‑а, больной? Только ввалился. Я еще на лестничной клетке услышал, как ты, Владимир Андреевич, трезвонишь. Ну как ты? Как здоровьечко?
– Средне, Андрюха, средне. Ребрышки поломаны, легкое барахлит, сотрясение мозга. Но я, собственно, не за этим звоню. Я тут всего на минуту смылся из палаты…
– Я понимаю, что не за этим, – майор Шумеев сделал выжидающую паузу.
– Я располагаю важной информацией, которая может тебе пригодиться. Помнишь, я к тебе на днях заходил и мы беседовали о таких двух фирмах подозрительных?
– Помню, как же, как же. У меня с головой все в порядке. О "Евротуре" и, кажется, о доме моды. Мелкие жулики.
Клеймо "мелкие жулики" было излюбленным в лексиконе майора Шумеева. Оно было и ругательством, и наименованием, и междометием. По мнению Шумеева, вся организованная преступность состояла из "мелких жуликов" и никакие сногсшибательные факты, никакие беспрецедентные хищения не могли заставить Шумеева хотя бы один раз оговориться и сказать вместо "мелкие" – "крупные".
– Мелкие‑то они мелкие. Но не совсем. Короче говоря, шестнадцатого числа с черного хода дома моды отправляется фура со всяким коллекционным шмотьем. По моим данным, в ней будет припрятано немеряное количество китайских древностей.
– Понял. Во сколько?
– Вот этого я не знаю. Но думаю, что шестнадцатого это все будет паковаться. Наверное, с утра. В крайнем случае посидите немного, покараулите. Информация абсолютно достоверная. Смотрите не провороньте.
– Постараемся. Спасибо. А откуда тебе об этом известно?
– Эх, Андрюха, не будем вести совершенно нетелефонных разговоров. Если вы с ребятами эту контору возьмете с поличным, я тебе обещаю еще кое‑каких фактов подкинуть.
– Спасибо, Владимир Андреевич. Неожиданно, конечно, но, думаю, успеем. Может, я к тебе завтра заскочу?
– Рад был бы видеть, но ко мне никого не пускают. – Соврал, не моргнув глазом, Кононов. – Может быть, дня через три… Ну ладно, мне пора. Удачи вам.
– Счастливо, постараемся не оплошать!
Кононов знал, что отдел по борьбе с организованной преступностью умеет работать когда надо. Кононов надеялся, что это тот самый случай. Шумеев не упустит дела и отличится. Кононов верил в него – через голову Булавина он рассчитывал насолить Сапегину и компании. Процесс над Сапегиным и "Евротуром" можно сделать показательным и громким. И только имя Кононова не будет звучать в списке героев. "Ну и ладно", – подумал Кононов, преодолевая третью ступеньку лестницы, ведущей в отделение, где его лечат, о нем заботятся, караулят и называют Сергеем Владимировичем.

***

14 мая, 20.47 

Я успел съесть свой ужин‑в‑постель, а Сережа вернуться со своего ужина‑в‑столовой, и мы оба развлекались травлей анекдотов, причем я, не скрою, сильно отставал по некоторым усредненным смеховым очкам, в то время как Сережа просто доводил меня до колик, увы, в правом, несчастном боку. Но, как известно – смех лучшее лекарство и я предпочитал смеяться от души, пренебрегая всеми побочными эффектами. Основным же побочным эффектом стало появление незнакомой пожилой медсестры, в которой я поначалу заподозрил строгую надзирательницу, желающую призвать нас к порядку. Ан нет.
– Сергей Владимирович, вас к телефону, – сказал она весьма учтиво.
– Да? И где он? – Повторил я концовку только что услышанного анекдота, что вызвало у Сережи новый приступ гогота.
Сестра нахмурилась.
– В ординаторской у начальницы отделения.
– Кто звонит? – Спросил я, в глубине души надеясь, что речь зайдет о Наташе.
– Какой‑то мужчина. Говорит, что он ваш большой друг.
Значит, Пельш. Ну что же, с Пельшом грех не поговорить. Для приличия следовало, однако, повыламываться.
– Да мне, вроде, врач ходить запретил, – протянул я.
– Вставайте, вставайте, Сергей Владимирович. Походить тоже полезно, – упорствовала медсестра.
– Встаю, – сказал я обреченно.

***

14 мая, 21.08 

В ординаторской меня ждал Золотарев собственной персоной.
– А телефон? – Спросил я растерянно.
– Я ваш телефон, Владимир Андреевич. Ну не могла же сестра сказать, что вас в ординаторской ждет какой‑то следователь из Управления?
– Резонно, – согласился я. – Ну‑с, с чем пожаловал, Славик?
– Да хотел пообщаться с вами, как со свидетелем по делу Рубиной‑Смолича, – довольно‑таки официозно начал Золотарев. Но, заметив на моем лице кислейшую мину, быстро добавил:
– А вообще‑то, если говорить честно, мне нужна ваша помощь, Владимир Андреевич.
– Я весь вниманье, мой отважный Лелий, – сказал я, с изумлением ловя себя на том, что становлюсь в типичную позу Гретинского.
Золотарев явно не понял юмора, но, для приличия улыбнувшись, продолжал:
– Начнем с того, что стреляли в вас и Смолича. Вам повезло, Смоличу повезти не могло и он был убит четырьмя прицельными выстрелами в голову и грудь.
Это я уже слышал. Повторение – мать учения, мать его.
– Нет расклада лучше в мире, чем четыре на четыре, – заметил я. – Рубину тоже убили четырьмя выстрелами.
– Да, – кивнул Золотарев. – Далее. Нашлись свидетели, которые видели, что стреляла женщина, полностью совпадающая по описанию с Воробьевой. Но это была не Воробьева.
– Вот как? – Я был приятно удивлен.
– Да. У Воробьевой есть абсолютное алиби. Во время убийства она заправлялась на бензоколонке на Лермонтовской, чему тоже есть немало свидетелей. Но, как вы знаете, Владимир Андреевич, поскольку вы были в ресторане, у Воробьевой есть двойник. Или, по крайней мере, вчера появился.
– Да, отлично поет, кстати, – сказал я, вспоминая вчерашний джаз‑вечер.
– Воробьева утверждает, что сама видела свою "сестрицу" первый раз в жизни. При этом, однако, как показывает ресторанная прислуга, она с удовольствием поднялась на эстраду и там совершала вместе со своей новоявленной подругой разного рода непристойные телодвижения.
– Побольше слушайте кого не попадя, лейтенант, – сказал я очень и очень жестко, поскольку его формулировочка уязвила меня до глубины души. – Танцевали они, между прочим, отменно, и, если угодно, эротично, в чем уже лет семь нет ничего криминального и даже аморального. Что же до ее раскомплексованности… Скажите, вы давно были в ресторане?
Золотарев замялся.
– Лет пять назад, – наконец сказал он.
– Ну так вот, я вам напомню. В ресторанах люди пьют, едят и веселятся, для того они и придуманы. А уж кто как веселится – как по мне, совершенно неважно, лишь бы без мордобоя.
– В общем да, конечно, – тяжело, очень тяжело не согласиться со старшим по званию. – То есть вы хотите сказать, что, по вашему мнению, Наташа действительно не знает, кто был ее двойником?
– Едва ли. Я знаю одно – бухгалтер получил свои пули не зря. Более того, учитывая, что в тот же день его машина была взорвана, легко предположить, что убийство является повторным, более удачным покушением на его жизнь со стороны неких мафиозных структур, связанных с туристическим агентством "Евротур". Наемный убийца был наряжен в точности, как Наташа, чтобы сбить следствие с толку.
– Я приблизительно так и думал. Кстати, Владимир Андреевич, простите мне мою навязчивость, но где вы раздобыли такую куртку?
– Купил прошлой осенью на базаре у смешного такого вьетнамца, – этот ответ был заготовлен у меня для всех еще днем. – Понятия не имею, где такие шьют.
– Вы знали о кевларовой подкладке?
– Конечно, ради этого и купил. Ведь в нашей работе без кевлара никак. А ходить по ресторанам в бронежилете, мягко говоря, несподручно.
– Что да то да, – согласился Золотарев.
Вообще‑то я ничего против Золотарева не имею. Он неплохой парень и, когда поднаберется опыта, будет, пожалуй, неплохим сыщиком.
– Я так понял, Слава, ты сегодня времени даром не терял. Свидетели там, свидетели сям, Воробьева и все прочее, – сказал я дружелюбно, переводя разговор в другую плоскость.
– Да, Владимир Андреевич. А что делать? Вам хорошо, вы – капитан, вас в Управлении все знают и любят, а мне еще ого‑го сколько работать надо…
После такого признания Золотарев стал мне по‑настоящему симпатичен.
– Да, работать надо, – согласился я. – Но я тебе, Слава, хочу дать один дружеский совет: не возись с делом Смолича. Дело дохлое. Абсолютно. Но послушай кое‑что другое…

***

15 мая, 9.37 

От завтрака Кононов отказался, зная, что может потребить его в любой момент. В этом смысле порядки в больнице отличались либерализмом. Он чувствовал, что сегодняшний день принесет ему успокоение. Он знал, что неприятных сюрпризов больше не должно быть. В одну воронку снаряд дважды не попадает. Он вспомнил о Елизавете Михайловне, которая, как всегда, оказалась права со своими мрачными предчувствиями. К счастью, права не до той степени, как могло бы быть. "Нужно ей позвонить, что ли, а то волнуется, старушка".
Дверь в палату распахнулась и на пороге возникла Наташа. Кононов, небритый, опухший и несчастный, сделал ей знак рукой, больше всего опасаясь, чтобы она ненароком не назвала его Володенькой. Сережа, оторвавшись от бульварной газетенки с полуголыми феминами и светскими сплетнями из мира звезд, смотрел на вошедшую во все глаза.
– Доброе утро, – приветливо сказала Наташа, выглядевшая очень соблазнительно в белом халате.
– Подожди меня пожалуйста на диванчике, возле столика дежурной медсестры, – холодно сказал Кононов.
Дверь за Наташей закрылась. Она была послушной и имела виноватый вид.
– Это твоя певичка? – Поинтересовался Сережа, лузгая семечки.
– Угу.
– Оно и видно.
Кононов глянул на себя в зеркало. Синюшные веки. Щетина, больничная пижама. Нечищенные зубы. Ничего не скажешь, красавец. Но времени на прихорашивания у него не было и потому он ограничился чисткой зубов и, скрипя, словно несмазанная телега, вышел из палаты.
– Привет, Натали.
– Привет, Володя. – Наташа набросилась на него с поцелуями. – Что у тебя со здоровьем?
– Ерунда. Два ребра, сотрясение мозга, легкое, – отрапортовал Кононов.
Взгляд Наташа шарил по полу. Как обычно у людей, которые чувствуют за собой вину.
– Может, на улицу выйдем? – предложил Кононов, которому страшно хотелось курить.
Они сели на солнышке в виду фонтанчика. Молодая листва, тюльпаны на клумбах. Идиллия.
– Я требую объяснений, – Кононов пристально взглянул в лицо Наташи.
– Ты их получишь, – согласилась Наташа. – Прежде всего я хотела извиниться. Извиняешь?
– Это будет зависеть от объяснений.
С женщинами нужна твердость – это Кононов знал и отступать от выбранной линии поведения намерен не был. В конце концов, ему надоело быть марионеткой в руках Наташи. То призрак, то двойники, то куртка. С этим нужно кончать.
– Во‑первых, какого черта ты в меня стреляла? – Начал Кононов.
– Это не я. Я, как известно всем и вся, в это время заправлялась и меняла масло на круглосуточной бензозаправке, что на Лермонтовской. Честное слово! Стрелял мой двойник.
– Все равно, какого черта в меня стрелял твой двойник? Хватит мне морочить голову всякими переодеваниями. Призраками и прочей гадостью!
Наташа всхлипнула. Насморк? Слезы?
– Иначе никак не получалось со Смоличем.
– Да ну?
– Честное слово. Мы должны были отомстить ему за Марину, а если бы тебя с ним не было, получилось бы гораздо хуже. Милиция и все такое. Это было бы опасно.
Кононов курил, несмотря на боль в легком. Охота пуще неволи. Слова Наташи отдавали у него в голове чугунным молотом.
– Короче говоря, кто был твоим двойником? – Кононову было лень вникать в подробности, но без определенных фактов нельзя было обойтись.
– Я не могу тебе сказать, – сказала Наташа извиняющимся тоном.
– Гретинский?
Наташа тихо кивнула.
– Ну и бог с ним, я вас закладывать не стану. Мне вообще все равно. – Кононов встал со скамеечки.
– Тебе уже пора?
Кононов кивнул и медленно поковылял к входу в больницу. В своей ужасной антиэстетичной пижаме и тапках без задников. Наташа, стуча каблуками, семенила следом.
– Володя, пожалуйста, не сердись на меня! – Тушь растекалась по щекам Наташи под напором слез.
Кононов молчал. Наташа второпях достала из сумочки какой‑то небольшой предмет и, со словами "воэьми вот это", быстро сунула его Кононову в карман пижамы.
– Спасибо. Спасибо за куртку, – сказал Кононов и, всем своим видом желая показать, что не желает продолжать общение, исчез в стеклянном вестибюле больницы.
Уже дойдя до лестницы, он сунул руку в карман, ожидая обнаружить там прозаический сверток бутербродов или коробочку марокканских сардинок. Вместо этого он извлек диктофон, в который была заправлена кассета. Нажав на кнопку "PLAY", Кононов услышал голос человека, который вот уже двое суток занимал свое законное место в морге: "Кроме этого, я убил Марину Рубину". Через секундную паузу Кононов услышал собственный голос: "Я ценю откровенность". Вслед за этим грянул джаз.
Спохватившись, Кононов нажал кнопку "STOP".

***

15 мая, 11.20 

– Юра?
– Здравствуйте, Владимир, – несколько манерно начал Юра Кулишенко. – Как живешь? Мне тут рассказали…
– Все в порядке.
– Можно мне хоть проведать зайти?
– Успеется. Ничего серьезного. Ко мне пока никого не пускают. Ты не мог бы удружить мне одним сообщением? Я звоню из автомата и поэтому болтать долго не могу, ты уж извини.
– Понял, чем смогу, тем помогу! – С готовностью ответил Юра.
– Скажи, Юра, у вас на завтра какая‑нибудь отправка шмоток за бугор запланирована?
Юра умолк, размышляя над неожиданным вопросом Кононова.
– М‑м… Да! Как раз завтра, ориентировочно в двенадцать, в Австрию через Украину и Румынию. Фургон "Мазда" будет отъезжать. Затем вскорости будет отправка в Финляндию. А через три недели мы отправляем коллекцию в Эмираты. Вот уж не думал, что для тебя это будет представлять какой‑то интерес.
– Спасибо, Юра, надеюсь, скоро увидимся.
– Поправляйся, – с сожалением сказал Юра, вешая трубку.

***

15 мая, 12.40 

Все стало на свои места. Наташа и Гретинский исполнили роль того самого "эскадрона смерти". Ждать, пока я поймаю бухгалтера, они не хотели. Более того, скорее всего они боялись, что ему удастся избежать расстрельной команды. А по их мнению, такой злодей заслуживает только смерти. Ну что же, не мне их судить.
Видимо, все готовилось еще с пятницы. Поездки Гретинского туда‑сюда, эти бутылки в наташины окна, которые, не сомневаюсь, бросал он же по согласованию с Наташей, чтобы подвести меня к мысли о необходимости решительных действий, шитье одинаковых платьев себе, армированной куртки мне… Пели они вместе, чтобы заполучить как можно больше свидетелей появления у Наташи двойника. Полагаю, что убийство Смолича ими было назначено как раз на воскресенье, поскольку они знали о его привычке ужинать в "Голубом Дунае" и не сомневались в том, что он останется верен себе и на этот раз. Со мной Наташа назначила встречу в ресторане, видимо, на всякий случай. Чтобы и я своими глазами увидел двойника. В меня они, конечно же, стрелять не собирались, но предусмотрительная Наташа решила оградить меня от возможных случайностей. Выстрел Гретинского в меня был, конечно же, частичной импровизацией. Коль скоро получилось так, что я вел Смолича, о чем они заранее знать, естественно не могли, то меня было необходимо повалить, чтобы я, во‑первых, не мешал стрельбе по Смоличу и, во‑вторых, чтобы сдуру не наделал каких‑нибудь глупостей. Например, не попытался защитить своего подопечного. Разумно. Кто меня знает? Мог ведь и я пострелять.
Еще Наташа очень мудро прихватила диктофон. Здесь она просто умница. А может, ее Ходош надоумил.
Так или иначе, даже если я чего‑то не понял и что‑то реконструировал неверно, мне, в целом, безразлично. Я простил и Наташу, и Гретинского. Ну не буду же я в самом деле повторно заводить следствие против Гретинского и, косвенно, против Наташи?

***

15 мая, 14.07 

Когда пришел Пельш, Кононов был уже не рад, что родился на свет. Общаться с людьми, страдая дьявольской головной болью – развлечение специфическое. Создавалось такое впечатление, будто его кабинет временно переместили из Управления в отделение военно‑полевой хирургии и все об этом хорошо осведомлены. Но все‑таки видеть Пельша ему было приятно. Сережа, к счастью, был на процедурах – "электрохварезах", как он на сельский манер выражался, и Кононов по крайней мере был избавлен от необходимости куда‑то выходить и делать многозначительные знаки.
– Ну что, раненый герой, – бодро начал Пельш, – у меня для тебя есть три новости. Одна никакая, другая – хорошая, а третья…
Пельш сделал интригующую паузу.
– А третья – очень хорошая. С какой начнем?
– С никакой, – устало сказал Кононов.
– Я, как ты и просил, вернул Нещерету и его "жучок", и радиотрубку.
Да, я действительно его об этом просил еще в ночь с пятницы на субботу, предчувствуя, что в субботу мне будет не до этого. Даже попросил Пельша купить майору новых батареек. Новость, как справедливо отметил сам Пельш, была никакая.
– Спасибо. Давай дальше.
– О'кей. Во‑первых, мы с мистером Аваладзе капитально поколдовали над той дискетой, что мы с тобой стащили из дома моды. Нам удалось восстановить большую часть информации. Того, что мы там выудили, с лихвой хватит на то, чтобы упечь человек пять. Там огромная и подробнейшая база данных по торговле антиквариатом, которую вел покойный господин Смолич в соавторстве с господином Сапегиным. Во‑вторых, там есть ориентировочные даты отправки партий с этим добром за рубеж. В частности, ближайшая отправка как раз завтра…
Пельш торжествовал. Чувствовалось, что он мнит себя Шерлоком Холмсом, Пинкертоном, следователем Мегрэ и Агатой Кристи одновременно. Чувствовалось, что он горд собой и считает, что провел время не зря. На лице его читалось что‑то вроде "все бандиты будут пойманы и преданы суду, а я получу еще одну звездочку. Да здравствует старший лейтенант Пельш!" Но Кононов не мог лишить себя удовольствия сказать Пельшу правду.
– А хочешь я угадаю дату ближайшей отправки? – Прервал Пельша Кононов.
– Ну? – Недоверчиво произнес Пельш.
– Завтра в двенадцать часов из дома моды. Ну что, угадал?
– Ну ты зануда, Володя… я‑то думал, это будет для тебя сюрпризом… – Пельш был слегка разочарован.
– Ладно, Игорек, ты, безусловно, гений компьютерного дела. Ты самый большой гений из всех. Я не спорю. Гони третью новость, – добавил Кононов, выждав, когда буря страстей уляжется в душе Пельша.
– Ты будешь свидетелем. Свадьба через три недели. На этот раз совершенно точно.
– Еще одна порция моих поздравлений. Эта новость действительно лучше первой. Только скажи мне, раз ты такой умный, как называется мужчина, которому повезло в любви?
Пельш развел руками, бессильный дать ответ.
– Хо‑ло‑стяк, вот как называется такой человек. Хотя свидетелем я, конечно, буду. А теперь, Игорек, моя новость. Одна, и притом не знаю: плохая или хорошая…

***

16 мая, 9.23 

"Товарищ полковник, я клянусь своими погонами, что в среду это дело будет закончено." Так я говорил Булавину в субботу, говорил по большому счету наобум, еще не зная, насколько же я прав. Сегодня среда. Сегодня дело будет закончено.
Погрузка назначена на полдень. Операция Шумеева тоже начнется в полдень. Но я не буду лежать здесь, как идиот, есть свой обед, трепаться с симпатичным уркой по имени Сережа и медленно доходить. Вдруг они упустят Сапегина? Вдруг Сапегин решится отомстить Наташе или Гретинскому? Вдруг произойдет еще что‑то? Сегодня мое дело полностью закончится, и я не буду валяться здесь. Это никуда не годится. Еще в понедельник вечером я решил, что должен быть там, возле дома моды. Но только сегодня, в среду, мне стало окончательно ясно, насколько велика моя решимость сбежать из больницы и покончить со всем раз и навсегда.
Голова почти не болела. В боку покалывало, но несмотря на это ходить я мог довольно‑таки бодро. При мне, правда, не было ни моих документов, ни оружия, ни денег. Но не даром ведь на свете существуют такие друзья, как Пельш.
Ровно без пятнадцати минут десять я вышел на улицу покурить.
Ровно без пяти минут десять подъехала пельшовская "копейка".
– А ты сегодня выглядишь вполне недурно, – сказал Пельш, придирчиво изучая мою физиономию.
– Недурно, недурно. Давай, – сказал я в том смысле, что "поехали". Не скрою, первый раз за две недели я испытывал сильное волнение. Все‑таки сегодня нечто вроде праздника.
Заехали ко мне. Дома было убрано. Наверное, постаралась Елизавета Михайловна. Я переоделся.
На кухонном столе меня ждало блюдо, накрытое салфеткой и записка: "Володя! Рис, печеные каштаны и стопка перцовки – тебе. Извини, сакэ не нашлось. Целую". Почерк, разумеется, принадлежал Наташе. Значит, не Елизавета Михайловна.
– Очень символично, – сказал Пельш, подглядывая в записку через мое плечо. – Рацион самурая перед битвой. Надо будет Ленку приучить.
В его словах я, вопреки своим ожиданиям, не уловил и слабого оттенка иронии.
– Ну что же, прошу к столу, – сказал я, делая пригласительный жест. – Перцовкой делиться не буду. Ты за рулем.
– И правильно, – согласился Пельш. – Это тебе сейчас нужно возгонять боевой дух, а я уж как‑нибудь в машинке пересижу.
Пельш не был трусом, в чем я имел возможность убедиться во время нашего ночного проникновения в дом моды, но, как человек без двух минут женатый, в бой, разумеется, не рвался. С другой стороны, а почему обязательно бой? Ну, окружат их, ну предложат сдаться… Они и сдадутся.

***

16 мая, 11.39 

Пельш по моей просьбе притормозил в двух кварталах от дома моды, в том самом месте, где мы оставляли машину в ночь с десятого на одиннадцатое.
Больше всего меня интересовало, где Шумеев и его люди. Естественно, большая часть из них в штатском на разномастных недорогих машинах, кто‑то, возможно, на крышах близлежащих домов, кто‑то – в подворотнях. Но где‑то ведь должны быть и молодцы с автоматами из группы захвата. Скорее всего, те же самые, которые десять дней назад так браво арестовали Гретинского.
Табельного оружия у меня при себе, естественно не было. Но кое‑что у нас с Пельшом все‑таки имелось: четыре похожих как братья‑близнецы пистолета с глушителями, наши трофеи после ночной заварухи в доме моды. Один я оставил ему, а тремя обременил свой демисезонный плащ, прихваченный из дому. Не могу сказать, чтобы мне было исключительно комфортно, но как сказано в описании германского двадцатикилограммового гранатомета "Панцерфауст‑3", "солдат на поле боя чувствует себя увереннее с тяжелым и мощным оружием".
Ровно без пяти минут двенадцать подошел Золотарев. С ним я договорился еще позавчера – не помешает ни лишний ствол, ни лишний свидетель. Хотя какой он свидетель – теперь, официально, это его дело. Да и вообще, мальчику пора начать выслуживаться.
– Пора, – коротко сказал я.
– Слушай, может я с вами прогуляюсь? – Вопреки своим собственным недавним словам предложил Пельш.
– Нет, ты будь в машине. Когда мы пойдем, сосчитай до шестидесяти и подъедь к дому моды. А там видно будет.
Мы с Золотаревым пошли. Пристально вглядываясь в прохожих, в машины, в подворотни, я пытался понять, где же люди Шумеева. В конце концов, кое‑кого я знаю в лицо, а тех, кого не знаю, смогу, пожалуй, узнать по характерному охотничьему блеску в глазах. Но никого подозрительного я так и не увидел. Интересно, что задумал Шумеев? И где он сам? Должен ведь, по идее, руководить операцией лично. Может, смотрит сейчас на меня в бинокль и зверски ругается, что я вообще сюда сунулся?
В проходном дворе, из которого открывался неплохой вид на огороженную невысоким сетчатым заборчиком площадку за домом моды, мы с Золотаревым облюбовали лавочку и сели покурить. Расцветающая сирень неплохо прикрывала двух чудаков в плащах, не мешая им (то есть нам) вести пристальное наблюдение.
На моих часах было две минуты первого.
Когда в моих пальцах уже начал дымиться фильтр, на площадку, чадя дизельным угаром, въехала, наконец, долгожданная "Мазда" – основательная синяя фура со все той же женщиной на все том же быке и надписью "ЕВРОТУР".
– Они, – прошептал я.
Золотарев молча кивнул.
Из кабины "Мазды" выскочили двое. В одном из них я без труда узнал Сапегина. Хорошо. Распахнулись задние дверцы и оттуда на землю спрыгнули еще трое, в одинаковых пиджаках и кирпично‑красных галстуках. У одного из них в ухе блеснула серьга. Костик. Совсем хорошо.

***

16 мая, 14.12 

Прошло два часа. Сигареты подходили к концу. Из дома моды в фуру один за другим перетаскивались ящики. Ящики были небольшие, их было много, люди Сапегина двигались лениво и мы с Золотаревым порядком заскучали. Никаких признаков присутствия Шумеева я не обнаружил. Потихоньку заболела голова. Пельш, наверное, страстно клял меня и свою нелегкую судьбу. В общем, все шло не совсем так, как я представлял себе в начале.
– Что делать будем, Вячеслав Петрович? – Я, кажется, первый раз в жизни назвал Золотарева по имени‑отчеству.
– А что делать, Владимир Андреевич? Пусть уж погрузятся полностью. Кто его знает, где у них контрабанда.
Здраво. Разумеется, я понимал это и без него. Но ждать было невыносимо.
В это время Костик поднялся с очередным ящиком в фургон, но больше, к моему удивлению, оттуда не появлялся. Следующий охранник тоже исчез в фургоне. И третий тоже. Через пару минут запрыгнули в кабину Сапегин и водитель.
– Слушай меня, Вячеслав Петрович, – сказал я, свинчивая под плащом глушитель с одного из пистолетов. – Я не знаю, что там себе думает Шумеев, и думает ли он вообще что‑то, но нам пора. Приготовь оружие. Когда "Мазда" тронется с места, мы быстро‑быстро побежим. Ты забежишь сзади, я – спереди. Главное, чтобы никто из нее не вышел. Без нашего ведома.
"Мазда" уже медленно разворачивалась, когда я появился в десяти метрах перед ней, направив пистолеты на водителя и Сапегина.
– Стой, милиция! – Прокричал я изо всех сил. И, чтобы мои слова звучали убедительнее, три раза выстрелил в воздух из того пистолета, с которого был свинчен глушитель.
"Мазда", к моему удивлению, послушно остановилась. Ха, боятся давить родную милицию.
Я пошел прямо на нее, не опуская пистолетов. В трех шагах перед кабиной я остановился.
– Руки за голову, выйти из машины! – Приказал я.
Недавние упражнения в вооруженных разбирательствах придавали мне уверенности. Мне казалось, что все должно пройти как по маслу.
Двери кабины с обеих сторон открылись. Никто, однако, не выходил.
Я услышал, как лязгнули задние створки грузового отсека. Одновременно до меня донесся срывающийся крик Золотарева:
– Никому не двигаться, бросить оружие!
Понятно: охранники, почувствовав неладное, достали пушки и теперь Золотарев один против троих.
Я мгновенно оказался перед открытой дверью кабины со стороны Сапегина. Мне в грудь глядел черный зрачок сапегинского пистолета. "Магнум", кошмар лос‑анджелесской полиции. Мои стволы, в свою очередь, были наведены на Сапегина.
– Бросай, Боря, свою волыну, – спокойно сказал я.
Лицо Сапегина, перекошенное злобой, походило на африканскую маску. В оскаленных зубах дымилась тонкая сигарка. Темные фраерские очки завершали композицию.
– Ты бросай, легавый, – ответил он, отрицательно качнув головой. – Все равно ведь стрелять не будешь.
А Наташа говорила: "Этот трус, это ничтожество…" Что‑то твое ничтожество готово ухлопать меня, глазом не моргнув. Не буду я больше с тобой разговаривать, Сапегин, надоел ты мне.
Не задумываясь, я выстрелил ему в лицо из обоих стволов и упал на левый, здоровый бок. В правый отдало так, что потемнело в глазах, дыхание сперло, а по ушам ударил грохот разряженного в пустое место "Магнума".
Я нашел в себе силы быстро подняться и сразу же бросился на помощь Золотареву. Тот, как только услышал стрельбу, наверное решил, что мое дело – хана, и я столкнулся с ним у синего борта фургона, через четыре шага от того места, где пуля "Магнума" выбила в асфальте крохотный лунный кратер.
– Ты как?
Золотарев с перепугу быстро перешел на "ты".
– Никак! – Прорычал я. – Что с теми троими?
"Те трое" стремительно давали деру. Идиоты, их‑то дело почти сторона, таким обычно лепят для острастки по два года условно. Ну разве Костику светит что‑то вроде соучастия в убийстве, но по‑любому простор для действий адвокатов практически не ограничен.
Что‑то синее и мигающее показалось слева. Пельшовская тачка с мигалкой. Где он только ее стибрил?
– Володя, я уже устал ждать! – Крикнул Пельш. – Говори, чего делать надо!
– Слава, вызовите сюда какую угодно милицию и ловите Костика, это такой тип с серьгой, – приказал я Золотареву, подталкивая его к машине Пельша.
– А ты?
– А я осмотрю трофеи, – сказал я, потому что все равно бегать уже не мог. И, признаться, совершенно не хотел. В основном я хотел спать.
Я полез в полумрак фургона.

***

16 мая, 14.44 

В ящиках, которые грузили люди Сапегина, ничего не было. Оно и понятно – их паковали сотрудники дома моды и там действительно было шмотье, шмотье и еще раз шмотье. Плюс осветительная аппаратура и прочая ерунда. Но вот у задней стенки фургона нашлось‑таки кое‑что интересное. Четыре таких же ящика, как и прочие, с фирменными наклейками все того же дома моды "Натали", но внутри каждого вместо вечерних туалетов – аккуратный контейнер в стружках. А внутри контейнеров – статуэтки, раковины, сутра, написанная на листке с дерева, засушенном… И далее по списку. Каждый предмет любовно упакован на свой лад. Как они собирались протащить все это через границу? Наверняка свои люди на таможне. За все заплачено.
За моей спиной кто‑то постучал в стенку фургона.
– К тебе можно, Володя?
Я обернулся. Ну да, Булавин собственной персоной.
– Добрый день, Глеб Георгиевич.
Булавин вошел в фургон и заглянул внутрь только что развороченного мной контейнера.
– Красота, – сказал он, вертя в руках расписную раковину.
– Глеб Георгиевич, – начал я, устало опускаясь на один из ящиков. – Хоть раз в жизни объясните мне, что происходит.
– Что происходит? Ничего особенного, Володя. Оперативная группа под руководством майора Шумеева при содействии младшего следователя Золотарева двадцать минут назад задержала преступную шайку в составе пяти человек, занимающуюся нелегальной торговлей антиквариатом. Тебя здесь нет и никогда не было. За провал дела Рубиной я предлагаю тебе на выбор: либо уволиться из Управления…
– Уволиться?! – Не выдержал я. – А вот это?
Я потряс перед его носом кассетой с копией записи разговора в ресторане.
– Что бы там ни было, Володя, – спокойно сказал Булавин, – ты меня не дослушал. Так вот, либо уволиться из Управления, предварительно приняв от Золотарева и благополучно завалив дело Смолича… Мы ведь оба догадываемся, кто палил в него и в тебя той ночью… Либо получить погоны майора, но тогда уж извини, дорогой, придется тебе кое‑кого по этому делу осудить и посадить. Потому что даже Золотареву может хватить ума раскопать "сестричку" Воробьевой. Ты понимаешь меня, Володя?
– Понимаю, Глеб Георгиевич. Я беру дело Смолича.
Как не понять тебя, дядька с рожей грибника? Да, говорит он, ты большой молодец и очень хорошо вычислил Смолича. Ты сдал нам Сапегина. Но ведь Смолича кто‑то убил? А кто будет отвечать за его убийство? То‑то. Выходит, косвенно отвечать должен я.
– Молодец. Кстати, что ты вытворил с Сапегиным и его водителем? К ним прикоснуться страшно – валяются, как мертвые, а крови нет.
Я не без гордости вытащил и разложил перед Булавиным все свои пистолеты – чего тут таиться?
– Вот этот ствол, Глеб Георгиевич, – я указал на пистолет со свинченным глушителем, – был просто заряжен холостыми. Вот этот, – я ткнул пальцем во второй, – боевыми, но мне его, слава Богу, доставать не пришлось.
– А этот? – Заинтересованно буркнул Булавин.
– Тоже холостыми, но в глушителе был один кустарный газовый заряд. Его‑то и получили Сапегин с водителем.
– Так значит, они живы. То есть найдется, кому сесть на скамью подсудимых, – как мне показалось, с тенью сожаления буркнул Булавин.
Я не мог больше скрывать своих подозрений и, прямо глянув Булавину в глаза, отчеканил:
– Товарищ полковник, у вас есть что‑то общее с Сапегиным.
Булавин помолчал, не отводя взгляда. Наконец сказал:
– Володя, я мог бы накрыть тебя матом. Я мог бы рассмеяться тебе в лицо и покрутить пальцем у виска. Но ты умный человек и ты все равно мне не поверил бы. Кроме этого, я совершенно искренне уважаю тебя. Поэтому я скажу тебе правду. И именно потому что ты умный человек, мои слова никогда не пойдут дальше твоих ушей. С Сапегиным наше ведомство имело довольно тесные деловые контакты. Буровская школа – хорошая школа. Сапегин иногда подставлял нам своих конкурентов в сфере теневой экономики, а мы за это делали так, чтобы он не имел проблем в своем бизнесе. Мы кое‑кого сажали, вспомни хотя бы дело о фальшивых швейцарских франках, а Сапегин кое‑что зарабатывал. Еще десять дней назад Сапегин был нам удобен. Когда произошло убийство Рубиной, он пообещал сдать отделу Шумеева одну большую акулу в обмен на скорейшее обвинение Гретинского. Это было уже верхом наглости и именно поэтому я поставил на это дело тебя. Надеясь, что ты не посадишь зря невиновного. Ты, все‑таки, человек честный и добросовестный, поэтому в тебе я не сомневался. Сапегин со своей стороны не то ошибся сам, не то обманул нас сознательно. Большая акула ушла. Это меня разозлило, но ведь и Гретинского сажать не пришлось – так что мы разошлись, как говорится, краями. Потом ты, Володя, залез туда, – Булавин ткнул через плечо отставленным большим пальцем в направлении дома моды, – и всполошил все гнездо. Честно говоря, я не ожидал такой прыти ни от тебя, ни от Сапегина. Ну ты‑то ладно, а вот Сапегин, похоже, решил играть по‑крупному и предложил мне такую мену: он сам уберет убийцу Рубиной, а я сниму тебя с дела, лишь бы ты не наковырял чего‑то основательного. Мена была так себе, но ты, Володя, меня самого сильно разозлил своим лазанием – хорош бы ты был в кабинете Смолича с дыркой в голове – и я согласился.
– А сейчас? Почему не появился Шумеев?
– Потому что я не сомневался в том, что появишься ты. И к тому же ты не прав. Шумеев появился.
Мы вышли из фургона. На почтительном удалении от "Мазды" стояли четыре дешевых гражданских легковушки и РАФ. Конечно, они знали, что первым здесь появлюсь я и не очень спешили показываться. Зачем? А вдруг Сапегин испугался и решил не отправлять сегодня свою китайскую коллекцию? Тогда мои действия всегда можно было квалифицировать как самоуправство, с треском выгнать меня из органов, а то и посадить. И продолжать пользоваться услугами сексота Сапегина с чистыми руками.

***

16 мая, 16.01 

Кононов шел, пошатываясь, по бульвару, декорированному клумбами в чугунных вазах и рассматривал витрины и вывески. Прохожие шарахались от него – мрачного и развинченного одновременно. Какая‑то пенсионерка, отойдя на безопасное расстояние, позволила себе словесный выпад – что‑то насчет пьяни, шатающейся по городу. Но Кононов не слышал ее. Погода прекрасна, будущее неопределенно. Проходя мимо кофейни с вывеской на арабском, Кононов почувствовал непреодолимое желание отдохнуть. Он помедлил немного, осматривая свою одежду на предмет следов задержания – крови, побелки, грязи. Все, слава Богу, чисто. Лицо случайного прохожего напомнило Кононову лицо Смолича.
Машины мчались по проезжей части, словно маленькие торнадо. Останавливаться на бульваре было запрещено и останавливаться, по всей вероятности, было незачем. "Я бы обязательно остановился здесь, – почему‑то подумал Кононов, – и сделал бы вид, будто в такой прекрасный день дорожная милиция просто не может позволить себе существовать." Словно бы в унисон его мыслям шикарный синий автомобиль притормозил возле облюбованной Кононовым кофейни, презрев предупредительные знаки.
– Комиссар? – Послышался незнакомый или, напротив, неожиданно знакомый женский голос.
Но Кононов не обернулся, будучи уверенным, что обращаются не к нему. Он уже тянул на себя холодную ручку двери, ведущей в кафе.
– Комиссар, – повторили еще раз, – вы не подскажете, как проехать у дому моды "Натали"?
Кононов оставил ручку в покое и обернулся. За рулем машины‑нарушительницы сидела молодая особа в черных очках и шляпе.
– Привет, Натали! – рассеянно сказал Кононов. – Может быть, зайдем кофе выпьем?
Но в ответ ему Наташа заразительно рассмеялась. Так смеются только киноактрисы – красиво, звонко и искренне. Заливаясь смехом, она указала Кононову в сторону кафе и распахнула дверцу машины. Кононов обернулся. "Закрыто на ремонт", – такова была надпись на русском, приклеенная к забрызганным побелкой окнам.
Ничего не оставалось, кроме как составить Наташе компанию в путешествии неизвестно куда.

ЭПИЛОГ

Кононов и Наташа все‑таки съездили в Эмираты. Наташа возглавила совет директоров дома моды. Красной книжечки у Кононова больше нет, зато завелась книжечка синяя, в которой на четырех языках написано: "Директор отдела безопасности дома моды "Натали". Памятный семейной чете кортик висит в гостиной рядом с "Танцем" Матисса и глиняной маской бога любовной страсти кенийского племени мантак. Кожаную куртку с кевларовой подкладкой починил Юра и Кононов не снимает ее ни весной, ни осенью.
Ольга Михайловна так никогда и не поверила, что по дому моды бродила переодетая Наташе, а не призрак Марины. Она бросила работу, мужа и свои хамские ухватки, уехала в Соловецкий монастырь и там еженощно замаливает свои грехи перед покойницей.
Михаил Гретинский пустил корни за океаном и работает консультантом в журнале "COSMOPOLITAN". Он сменил сексуальную ориентацию и водит дружбу со всем нью‑йоркским бомондом. Говорят, Элтон Джон от него просто без ума.
Рыжов и остальные секьюрити дома моды были сразу уволены вступившей в должность Наташей и завербовались во французский Иностранный Легион. Многим из них удалось дослужиться до хороших денег, а кое‑кому – до французского гражданства.
Елизавета Михайловна наконец‑то осуществила свою давнюю мечту – уехала к сыновьям на север. Иногда Кононов звонит ей в Нижневартовск, чтобы держать совет по особо важным вопросам. Елизавета Михайловна никогда ему не отказывает.
Майор Шумеев был переведен с повышением в организацию, от одного упоминания о которой вздрагивают все мафиози страны.
Золотарев получил погоны капитана и по‑прежнему допрашивает преступников в бывшем кабинете Кононова.
Пельш и его жена, Елена Васильевна, проще – Ленка, заправляют в отделе компьютерного дизайна дома моды, но мечтают о большем: индонезийский институт океанографии пригласил Пельша на работу. Но, увы, прививки еще не сделаны, а загранпаспорта не готовы.
Булавин по сей день возглавляет Управление. Кононов по роду своих новых занятий предпочитает поддерживать с Булавиным хорошие отношения.
Адвокат Ходош порвал с фирмой "Ростопчинский и К" и организовал свою, окрестив ее не слишком оригинально. Теперь в приемной частной юридической консультации "Ходош и К" вы можете видеть симпатичную секретаршу Машеньку, третью по счету супругу директора.
Кутюрье Юрий Кулишенко по‑прежнему работает в доме моды и одевает весь цвет городской элиты, включая Кононова, Наташу, Булавина, Ходоша и Пельша.
Сережа, после полного выздоровления, вернулся на свое рабочее место охранника дома моды, но уже под начало Кононова, которого он иногда по старой памяти называет Сергеем Владимировичем. Кононов не обижается.
Нещерета выгнали за аморальное поведение на рабочем месте и он открыл контору частного сыска для жен состоятельных, но неверных мужей.
Майор Алешин, любитель ночных засад, отличился при поимке матерого уголовника‑рецидивиста и награжден продырявленным АКМСУ с надписью "За отличную службу".
Лейтенант Симакин по‑прежнему пьет, но все больше кофе и все меньше водки.
Эксперт Аваладзе на праздновании Нового Года выпил на брудершафт с Булавиным, пел с ним "Сулико" и плясал лезгинку. По Управлению он теперь ходит в героях. Все ожидают его свадьбы с молодой дочерью Булавина, Тамарой, которую Аваладзе называет "царицей".
Татуированный Костик и его коллеги из службы безопасности "Евротура" за отсутствием состава преступления были освобождены из‑под стражи, но спустя три месяца попались на перепродаже оружия, краденого со складов Дальневосточного военного округа. На его территории они и отбывают свой срок. В свободное от лесоповала время Костик татуирует своих друзей, а по выходу на свободу он мечтает обзавестись своим частным косметическим кабинетом на припасенные от торговли оружием денежки.
Борис Сапегин сел за всех, в чем немалую помощь ему оказал сообразительный адвокат Ходош.
Два раза в квартире четы Кононовых звонил телефон и голос в трубке возвещал, что, дескать, восстанут мертвые и будут ходить промеж живых. Голос был разительно похож на голос Смолича. Но Владимир и Наташа не обращают на это ни малейшего внимания – их семейный покой надежно хранят боги кенийского племени мантак.